Поэт, прозаик. Родился в 1982 году в Москве. Лонг-лист Всероссийской литературной премии «Гипертекст» имени Александра Чаковского в номинации «Поэзия» (2023), финалист Всероссийского литературного конкурса «Золотое звено – 2023». Удостоен наград МГО СПР – ордена «За вклад в литературу ХХI века», медалей «А.А. Блок» и «Ф.И. Тютчев», награды Московского отделения Российского творческого союза работников культуры – ордена «За верность, мужество и гуманизм». Автор книг «Обнуление», «Остров», «Жиза». Участник коллективных сборников «15», «Приглашение в мастерскую», «Тайна вдохновения», «Вероятность счастья», «Точка отсчёта. Роман Сенчин представляет», «На стыке веков», «Собратья по перу», «Ностальгия по будущему», «Проводник в иную реальность», «Попутная сила», «Любовь не кончается никогда»; многих коллективных сборников МГО СПР совместно с НП «Литературная республика», в том числе энциклопедии «21 писатель ХХI века» и «Большой книги лауреатов – 2025». Публиковался в различных изданиях: «Литературная Россия», «Независимая газета», «Литературные известия», альманахах «День поэзии – XXI век. 2022–2023 год» и «День поэзии – XXI век. 2026 год», «Невском альманахе», журналах «Москва», «Топос», «Вторник», «Москва литературная», «Свет столицы» и других.
Содержание
«Поезд в коммунизм», «На дальней станции»
рассказы
Поезд в коммунизм
Лет двадцать пять тому назад железная дорога была в состоянии глубочайшей астении.
Да и поезд «Москва – Осташков» всегда считался почему-то неудачным. Видимо, из-за номера: 666.
Впрочем, когда годы спустя заменили номер, дурная его слава, кажется, перекочевала вслед за поездом.
Поезд по-моему и по сей день отправляется с Ленинградского вокзала в 16.55, а в Осташков прибывает в 05.15
Идет он почти 11 часов. Останавливается на каждой остановке. Поэтому словосочетание «скорый поезд» из-за вышеописанных условий теряет всякий смысл.
Остановки, типа: Жукопа и Соблаго, — манят своей экзотикой. Но мне туда не надо. Мой конечный пункт назначения – Кувшиново.
Экспозиция такова: жара, июль…
В Кувшиново эта разогретая на газовой грелке сковорода прибывает в три ночи с копейками.
Общий вагон. Шесть человек на четыре места. Окна наглухо закупорены!
Кажется, что из вагона выкачали воздух.
Сказать, что духота жуткая, значит — ничего не сказать. Я сразу же покрываюсь испариной, как в сауне. Но от мысли, что в этой газовой камере мне предстоит провести еще одиннадцать часов, меня слегка бросает в дрожь, напоминающую предсмертную судорогу.
Вглядываюсь в лица пассажиров. Бабушка, бабуленция (кажется, она полжизни или более того провела в таких поездах и поэтому относится к происходящему философски), моя соседка, говорит, чтобы я сказал спасибо, что поезд ночной. Днем поезд напоминает ад, где грешников за их грехи черти жарят на сковородке, а потом едят с грибами.
Я едва успеваю сказать «спасибо», как под Торжком входят еще четверо. И нас становится по 8 человек на 4 места. То есть — по два человекаместа на одно месточеловека.
Единственная отдушина — окно, открытое насупротив тамбура проводницы, наглухо заткнуто, словно бутылочное горлышко пробкой, головами пассажиров.
Проводница спит на ходу. Ей все и давно по барабану. Он, словно бы сама попала сюда случайно, шла мимо, дай, думаю, зайду!
Зашла и уснула!
Иногда, впрочем, она открывает глаза, но, не просыпается. И смотрит своим лунатическим и каким-то колдовским взглядом куда-то вдаль, сквозь стены вагона.
— А что ж так, уважаемая, — спрашиваю я ее, когда она просыпается и выходит в коридор — зевнуть, — у вас тут дышать нечем?
— А вот так, вентиляция не работает, отвечает она, окна не открываются. Потому что никому это сегодня не нужно…
В дискуссию с ней ступать также бесполезно, как пинать ногами фонарный столб.
Она смотрит на меня с нежным материнским участием доброй Бабы Яги из русской сказки: залезай, добрый молодец, в печку и не выкобенивайся!
И я понимаю, что железную дорогу выдумали не для того бы по ней передвигаться в разных направлениях, а чтобы пассажиры проходили различные испытания и искусы.
Мы едем в коммунизм!
А кто пройдет, одни идут работать в какую-нибудь диверсионную школу выживания для засылки в глубокий тыл врага (недаром железную дорогу курировал в свое время Железный Феликс). Другие, пережив момент истины: глаза миролюбиво облизывающейся суки-боксера на соседней полке; бесконечную очередь в туалет с непременной общественницей из числа колоритных пассажирок, перегораживающих своим телом вагон, словно плотина бурную реку; едущих за пьяным туманом не то рыбаков, не то грибников, не то бандитов, не то просто алкоголиков, привыкших закусывать самогон свежим лесным воздухом, с непременным полуночным волчьим воем под гитару; кислого запаха немытой человечины и прочего, — понимают: жизнь прожить – не поле перейти.
И все же искусство пассажира, в частности меня, состоит не в том, чтобы выжить, несмотря ни на что. Помереть, как говорится, мы всегда успеем.
Главное, успеть выйти на своей остановке в три часа ночи.
В Кувшиново.
Поскольку проводница обещала меня разбудить. А если обещала, то обязательно забудет!
И поэтому я сплю беспокойным сном утопленника, которого зацепили багром, но еще не вытащили.
И проводница, видимо, спит, как русалка с открытыми глазами.
И мы едем долго, иногда кажется, что — всю жизнь, в Пузаково поезд стоит целую вечность. Вагон погружается в сумеречный храп.
Проводница тоже спит мирным сном.
И все же в начале третьего я скорее почуял, чем понял: пора.
Так чует зверь весну или свой кончину.
Я успел выйти совершенно случайно, внезапно очнувшись и увидев, как к выходу движется, словно поршень, могучая тетка с сумками, она перегораживала собой вечером все подходы и подлеты к туалету.
Бисер пота на ее могучей шее сверкал перламутром. В спертом воздухе висел топор.
И я, не проснувшись, пошел за ней. Проснулся уже на пустой платформе.
Кувшиново встретило меня свежим ветерком!
Я вышел из поезда в темную ночь и почувствовал, что русского человека вот так голыми руками не возьмешь. Его не заморишь, не убьешь, и не съешь с чебуреками.
Но главное не это. Главное, что я приехал туда, куда хотел.
В коммунизм!
На дальней станции…
Пригородная электричка «Москва-Петушки» встречает тебя завсегда, как родного. Здесь ничего не изменилось за год. И не изменится. А если изменится, то изменения надо будет срочно отменить.
Народ верен традициям. И это вселяет оптимизм!
Помню плакат в Петушках возле рынка: «Картонажники смотрят в будущее с оптимизмом».
На картонажной фабрике всегда работал умственно неполноценный контингент. Какое там будущее? Видимо, как и у всех нас в эпоху застоя, светлое!
По вагону, в котором пахнет шаурмой, одеколоном «Шанель №5», купленным у цыган с рук, шастают торговцы всяческим остро-ненужным хламом. Дядечка по имени Адымыч с унылым видом конферансье в длинном концерте призывает купить зубные щетки:
— Дешевле не будет! 10 рублей – не вечно. Завтра будет только дороже. Как билет в автобус, сел и двадцатки, как не бывало, антикризисные цены…
Закемарившая было публика просыпается и скупает дешевые щетки: дешевле не будет, кризис, дефолт, елки-палки.
Адамыч помнит Черненку, революцию, царя освободителя, черта лысого, он торговал на Трубе рыбками, сомиками, пираньями и маленькими непальскими крокодильчиками плечом к плечу с Мишей Кононовым. Вместе с Мишей пили спирт «Рояль». Нестор Северов хмелел быстро.
На «Серпе» сольный выход Адамыча превращается концерт по заявкам. Кричит он, как рижский транзистор. Ламповый!
У Адамыча своя клиентура: Ткачиха, Повариха, Сватья баба Бабариха.
Ткачиха в чалме пилит до Храупнова, Повариха – крупитчая, крупная — до Дрезны, у ей там дача — бутка собачья. Сватья в рейтузах учкудук три полоски – та до Усаду уселася.
У Адамыча есть такой механизм, он положительно влияет на женщин в старости. Они вспоминают, всплакнув, застой, и покупают разный вагонный отстой от Адымыча.
Профит Адамыча – старушечья ностальгия.
Далее в программе — старушка с большой с оттопыренными, как у старой коровы, боками в синюю полоску хозяйственной сумкой. Она проходит вдоль вагона электрички, неся на потраченном молью воротнике пальто свое лицо с одним из выражений налогового инспектора, почуявшего сокрытие доходов от налогообложения. Но вид граждан в вагоне, ни вагона в целом ее не устраивает. Вывод ее безутешен:
— Все подчесали!
Мне становится неловко за своих бесчувственных попутчиков. Но еще больше за себя. За свою пассивность, которая на деле обернулась соучастием в каком-то групповом безобразии, омрачившем настроение доброй пожилой женщины.
Но вскорости на авансцене появляется существо в сером свитере грубой вязки, заправленном в тренировочные штаны – с пузярями на коленях, с острыми проворными глазками и растрепанной, словно мочалка, бородой. Существо терзает похмелье.
За его согбенной спиной холщовый мешок. Если бы я был режиссером, то обязательно использовал это удивительно пронзительное и мятое лицо в качестве одной из возможных метаморфоз Гамлета в современной действительности.
Он тоже находится в каком-то постоянном и не менее мучительном, чем принц датский, поиске. Но в отличие от меланхоличного принца, поиски моего персонажа, увенчаны успехом. Поравнявшись со мной, он падает на колени, и кланяется мне в ноги.
Нутром я понимаю, что это спектакль, но, как и все любители, теряюсь. Так как режиссер забыл мне рассказать о моем новом амплуа. И, кстати, где эта сволочь, режиссер? Сбежала?
Пол вагона, отрешившиеся от спячки, становятся зрителями, точно такими же, каким был и я всего мгновение назад. Эпизод тянется бесконечно долго. По крайней мере, мне так кажется.
Я пробую улыбнуться. Но лучше бы я этого не делал. Так как на лицах зрительного зала я читаю сожаление и сочувствие. Этого еще только не хватало!
Однако, прежде, чем я успеваю осерчать, пауза в спектакле прерывается самым неожиданным и беспардонным образом.
Гамлет поднимается с колен, победоносно, как знамя, вздымая надо собою пустую бутылку из-под пива.
Сцена во дворце, со смиренным поклоном перед моим царственным величием оборачивается фарсом. Никакой я не халиф на час. И вообще вкус у меня вполне банальный, если не сказать — жлобский. Оказывается, я (ведь это под моими ногами бутылка-то) пью пиво “Охота”.
Всеобщий интерес к моей персоне стремительно угасает, как спичка. Точно так же, как и возник. Разочарованность на лицах быстро уступает место прежней спячке.
У Павловского Посада снова на арене цирка Адамыч, у него в руках платки. Те или не те самые, но главное, что Адамыч заговорщицким шепотком сообщает ценные сведения о текстильном производстве в России до царя Гороха.
Платки скупают на корню.
Следующий номер: выход дядечки в плащ-палатке, под пологом которой скрывается торговый центр. Здесь крючки на крокодила, транзисторы, монеты, медали, значки, разводные ключи, отмычки, видео-кассеты, аудио, Кай Метов, газеты ЗОЖ, журналы, гаубица, пулемет «Максим» с тачанкой и самоходная установка.
Этот тип похож на Адымыча, как Нельсон на Кутузова. Возможно они родственники.
Плащ-палатка кривой на один глаз, и словно подмигивает им: купи, мол!
Следующий разносчик предлагает книгу о том, как быстро поправить свое пошатнувшееся за зиму здоровье. Народная энциклопедия медицины. На лотках – 500, у него всего за 250 рублей. Ага, а вот и рецептик в качестве бонуса.
Итак, для того, чтобы не волноваться и начать жить по-новому, надо натолочь какой-то дряни, то ли корня, то ли ореха, добавить стрихнина, замешать все это дело на слюне, подогреть, добавить спирта, дать настояться и потирать ушибленное место. Внутрь тоже можно принимать, но только натощак.
Обязательно воспользуюсь рецептурой, когда доберусь до места назначения. Причем, постараюсь процесс приготовления свести к минимуму: откупорю пробку и в позе горниста волью в себя огненной воды.
Я ведь в Петушки еду, по следам Венички Ерофеева, или, как его ласково называют в Петушках, Ерофеича.
Ерофеич, Черненко, я бы хотел, чтобы была остановка Константин Устиныч.
Я бы на ней сошел бы, как сходят с ума, тихо и безвольно с блуждающей улыбкой, а там трава по пояс и хорошо с былым наедине, бродить в полях ничем, ничем не беспокоясь, по васильковой синей тишине…
На дальней станции сойду, а электричка, как былое, умчится в непроглядную даль. И ничего ведь не осталося, ни Адамыча ни Сватьи, ни Поварихи, ни всего этого пестрого цирка-шапито 90-х, сегодня народ сидит, угрюмо уткнувшись в гаджет.
Лишь тоска да печаль!