Член Союза писателей Москвы. Родился в 1971 году на Кубани, детство и юность провёл на Камчатке, закончил механико-математический факультет МГУ и аспирантуру Московского Государственного Университета леса, учился в Литературном институте имени Горького.
Публикации в журналах «Новая Юность», «Арион, «Знамя», «Эмигрантская лира», «Крещатик», «Октябрь», «Волга», «Новый Берег», «Зинзивер», «Дети Ра», «Литерратура», «Филигрань», и др. Автор семи книг прозы.
Лауреат Волошинской литературной премии и премии журнала Зинзивер». Рассказы неоднократно входили в короткие и длинные списки различных литературных премий «Национальный бестселлер», «Ясная Поляна», «Русский Гулливер», премия имени Фазиля Искандера и др. и переводились на немецкий, китайский и турецкие языки.
Живёт в Алуште.
Продолжение. Начало в №14
Содержание
Андрей Цветков
Когда я увидел Алексея Цветкова, то вспомнил Флавия Аэция – последнего римлянина, хотя внешность Алексея Петровича к этому не располагала. Он был худ, небольшого роста. Сед. Нахмурен. Он хромал. У него была палочка. У него была военная кепочка.
Алексея Петровича нельзя было назвать Алексей, он был Алексеем Петровичем. На вечере он читал и ранние стихи. Я запомнил свой любимый стих о Люблинской Московской больнице из книги «Дивно молвить». Понимаете, Цветков был трибуном. Он читал свои стихи, как воззвания, ему было важно отношение зала и отклик читателя, ему всё было важно, любая мелочь, любое движение. Казалось, что Цветков должен быть на баррикадах, в бурлении, в толпе, взывать, он должен владеть умами и нести вечные истины о справедливости, о долге, о любви, о войне, о мире, но читал-то он очень проникновенные лирические стихи, и это несоответствие трибуна и глашатая с лирикой так оглушающе действовало на публику, что оторваться от стихов было невозможно. Он был настоящий карбонарий Великой Французской Революции. И видимо он любил революции, он любил борьбу, споры и поиски. Он был гуманистом в трактовке Западно-Европейской цивилизации. Вольтер. Дидро и пр.
И мастер-классы по поэзии он вел также. Ему было важно сказать истину. Ему было важно, чтобы молодой поэт нашел свой путь к правде и поэзии, и эту правду Алексей Петрович и озвучивал, пускай она и была нелегкой и нелицеприятной. Пускай молодой поэт и страдал. Сейчас, через события, ты понимаешь, что путь к правде тернист и неясен, но вся жизнь Алексея Петровича была путем к правде, как он это понимал, как он понимал правду.
Мне кажется, что хорошие посиделки, доброе вино, приятное женское общество способствовали тому, чтобы Алексей Петрович и дальше писал свои замечательные стихи. Алексей Петрович был тверд, но Крым его смягчил. Мне кажется, последний римлянин чувствовал себя в Крыму как дома. Крым и есть наш дом.
Юрий Кублановский
Юрий Кублановский на Волошинский фестиваль приезжал один раз, в 2015 году. До этого я слушал его стихи в Москве, в 1998 году в студии «Луч» Игоря Леонидовича Волгина. После возвращения Юрия Михайловича из эмиграции он представлял свою книгу «Число» – лучшие его стихи за 60-90 годы. Кублановский читал вдумчиво. Он и в 2015 году на Волошинском читал вдумчиво. Орнаментальный стих Кублановского сразу же захватывал слушателя, но в него надо было войти, как входишь в поток чего-то неизвестного, но притягательного. Над всеми его стихами витал дух какого-то прекрасного заряженного действа. Кто-то сказал «византийства». Довольно высокий ростом, он читал загадочно и с паузами. Рядом с ним сидел Андрей Поляков.
В Партените в Крыму живет давняя подруга его семьи Ольга Дарфи. В 2024 году Кублановский с семьей приезжал к ней в Партенит и оставил книги с автографами моим Симферопольским друзьям – прозаику Александру Барбуху и поэту Андрею Полякову.
Алёна Бабанская
Кирилла Ковальджи тоже все любили, но если Кенжеева любили как брата, то Кирилла Владимировича как учителя. Он вел свою студию молодых поэтов в Москве, и в Коктебеле органично продолжил эти занятия на мастер-классах. Живой и обаятельный, он легко и искренне говорил о главном.
В 2008 году мы ехали с фестиваля практически в одном купе. Ну как в одном купе. В одном купе с ним ехали Герман Власов и Андрей Коровин, а я бегал к ним из своего купе, в котором ехал с главным редактором «Нового мира» Андреем Витальевичем Василевским.
Мы вели поэтические беседы. В процессе беседы Андрей Коровин заговорщицки достал бутылку массандровского вина «Мускатель», его глаза сверкнули, и он, подмигнув, сказал:
– Мёд.
Так любил говорить о вине покойный наш друг поэт Андрей Новиков.
Мы все (и Ковальджи) согласно закивали – мёд.
В процессе потребления и разговора Кирилл Владимирович вдруг откуда-то, как герой Леонардо де Каприо достал карандаш, вытянул его в руке и произнес:
— А вот что вы Герман Евгеньевич напишете нам об это карандаше.
– Экспромт? – спросил Герман Власов.
– Экспромт, – кивнул Ковальджи.
На лице Германа отразились творческие, поэтические муки. Наконец он выдохнул и произнес:
Я сжимаю в руке карандаш.
Дашь ты мне или не дашь!
Мы все задумались. Экспромт был философский, но грустный. Нам стало тревожно и тоскливо за Германа.
– Нет, нет, – закричал Ковальджи Герману, – не так, – и произнес:
Я сжимаю в руке карандаш.
Дашь ты мне? Дашь, дашь, дашь.
Мы все повеселели. Повеселел и Кирилл Владимирович. Повеселел и Герман.
Андрей Василевский
Андрей Витальевич Василевский, главный редактор журнала «Новый мир», приезжал на фестиваль не раз. Он выступал с чтением своих стихов и вел мастер-классы, был в жюри.
С ним у меня связано одно забавное воспоминание. В каком-то году мы ехали с ним в одном купе обратно в Москву с Волошинского фестиваля. Купе было почему-то пустым. Мы сидели на нижних полках. Я что-то читал, Набокова или Фаулза «Женщина французского лейтенанта», Андрей Витальевич сидел напротив меня и смотрел в окно. Мелькал степной крымский пейзаж, беленые хатки, желтая безграничность пространства, золотозубые торговки продавали на остановках вареную картошку, огурцы, помидоры, персики и инжир. Жара уже спала, было комфортно, кондиционеров в то время в поездах не было.
Всю дорогу у меня было смутное чувство, что я должен дать Андрею Витальевичу подборку своих стихов для печати в «Новом мире». Перед выездом на фестиваль я распечатал десяток таких подборок и раздавал их в Коктебеле своим друзьям поэтам. Поэты внимательно их читали. И вот теперь мне представился шанс в пустом купе, в молчаливой дорожной обстановке отдать подборку стихов главному редактору «Нового мира» прямо в руки, а не на почтовый электронный адрес, а раз прямо в руки, то их точно прочтут, а если прочтут, то точно напечатают, потому что я считал, что мои стихи нельзя не напечатать.
И вот когда я полез в чемодан за стихами, я вдруг понял всю странность и ненужность этой ситуации. Вот я устал. Возможно, устал даже от стихов. И Андрей Витальевич, возможно, устал. Возможно, устал от стихов, и вот теперь он спокойно едет в Москву, в столицу, тихий и светлый, и никто его не трогает, и никто не дает ему своих стихов. Ему, наверное, хорошо. И мне хорошо. И я тоже еду в Москву. Нам вместе светло и хорошо, хоть и немного печально.
И тогда я подумал и не дал своих стихов Андрею Витальевичу Василевскому. Мы молча доехали до Москвы и только на вокзале, поскрипывая чемоданом, я прошептал:
– До свидания.
И Андрей Витальевич прошептал мне:
– До свидания.
Потом мы виделись в редакции «Нового мира» в Москве и очень тепло всегда здоровались, а однажды, когда мы с Германом Власовым летали читать лекции на Чукотку в Анадырь, он с радостью подарил нам номера журнала Новый мир, чтобы мы представили их далеким чукотским детям.
Владимир Алейников
О Владимире Алейникове, одном из основателей СМОГА (вместе с Леонидом Губановым), довольно много написал Эдуард Лимонов в своей «Книге мертвых». Мне эта книга не нравится. Все в его книге непонятно кто, а сам Лимонов в белом пальто на белом коне. В ней представлены странные комментарии не только об Алейникове, но и о Губанове, Сапгире и Холине. Лимонов вообще, мне кажется, не любил людей искусства, считая себя человеком действия и дела. Но разве заниматься искусством – это не дело?
Владимир Алейников приземист, бородат и усаст, глаза немного в глубине. В Коктебеле у него дом, поэтому он не раз бывал на Волошинском фестивале. В этом доме много кто останавливался, например, Саша Соколов. В Коктебеле Алейников выступал, как со стихами, так и с прозой. Мне даже кажется, что с прозой ему выступать больше нравилось. Он садился за столик под шум прибоя и доставал листы с текстом из огромной папки, видимо в то время это была рукопись, и книга еще не была издана. Читал он не очень громко и, видимо, гул набережной и шум моря возле Дома-музея Волошина доставляли ему изрядные неудобства.
Проза была густой, все в ней выдавало мастера, но прозу всегда сложно читать вслух, очень сложно. Он достаточно много печатается, в Неве, в Звезде, в Детях Ра. Это скорее проза поэта, что и немудрено. Алейников поэт. Недавно вышли его воспоминания о 60-х. Кто хочет, может найти в сети и почитать.
Саша Соколов
Я называю Сашу Соколова Сашей, потому что он везде сам называет себя Сашей, и в литературу вошел как Саша Соколов.
Саша Соколов выступал на Волошинском фестивале в 2007 году, и «Независимая газета приложение ExLibris» назвала это выступление событием года. Мне вообще непонятно, как при довольно закрытом образе жизни Соколова Андрею Коровину удалось уговорить его выступить. Это была случайность. Это было внеплановое внепрограммное событие. Саша Соколов в тот год гостил в Коктебеле у своего друга Владимира Алейникова и, видимо, Андрею Коровину удалось решить этот вопрос через Алейникова.
Помню, я сидел и курил на веранде Дома-музея Волошина (тогда это было возможно) и ко мне подошел Валерий Лобанов и шепотом, но как-то восторженно сказал, что сейчас, буквально через 15 минут, будет выступать Соколов. О Соколове в тот момент я слышал («Школа для дураков», «Палисандрия»), но ничего у него не читал. Точнее, была попытка в 1997 году прочесть «Школу для дураков», но что-то не сложилось. Попытка не удалась.
Я не помню такой тишины, которая сопровождала выступление Соколова. Он читал отрывки из новой своей прозы, читал довольно тихо, но зал (не зал, открытый зал, на улице, забитый до отказа зал, стульев не хватало) внимал каждому слову. Было какое-то невообразимое количество молодых светлых лиц, молодых девочек, молодых поэтесс, молодых поэтов. Был счастливый Коровин, счастливый Валера Лобанов. Все были счастливы. После выступления Соколов так же незаметно исчез, как и неожиданно появился. Мне кажется, он даже не посидел за огромным накрытым яствами и напитками фуршетным столом.
Волошинский фестиваль – это сбывшиеся мечты. Это выступление послужило мне толчком для запойного чтения книг Соколова. Сейчас все они стоят в моей библиотеке.
Ирина Евса и Анна Гедымин
Ирина Евса и Анна Гедымин столь значительные поэты, что каждая из них заслуживает отдельного воспоминания, но в моей памяти почему-то всплывает, как они приболели. Жили они в одном номере. Слово «приболели» до конца не отражает того состояния, в которое погружались многие славные персоналии на берегу Черного моря в Коктебеле. Неокрепшие организмы попадали в руки необъяснимой лихорадки, которая валила их, как какой-то зубастый африканский вирус. Все это сопровождалось температурой и извержениями. Я, как давний гость фестиваля, хорошо знал все особенности этой лихорадки и всегда возил с собой большой запас всевозможных лекарств. У меня даже была своя методика, которую я опробовал на многих страдальцах. Сначала надо выпить 10 таблеток активированного угля, потом две таблетки аспирина, потом две таблетки парацетамола, потом таблетку энтерофурила, и на утро все будет замечательно. Именно эти события и послужили причиной моего сближения с Ириной Евсой и Анной Гедымин. Они потом так активно благодарили меня за спасение, что пришлось им запретить активно благодарить меня за спасение.
Ирина Евса читала стихи отстранённо. В её жизни было много мировоззренческих поворотов, но я ее помню, когда она представляла книгу «Юго-Восток» на Волошинском фестивале, за которую получила премию. Если честно, это единственный поэт, при чтении стихов которого у меня выступали слезы. Она вела мастер-классы и была в жюри.
Анна Гедымин восторженный поэт, поэт восторга. Она так необъяснимо открыта миру, что каждое мгновение проживает в невероятной радости. В ней живет большой ребенок, и это очень важно для писателя, для поэта. С Анной Гедымин я много раз пересекался в Москве в Доме-музее Булгакова и всегда рад ее видеть и слышать ее чудесные стихи.
Павел Крючков
Павел Крючков, заведующий отделом поэзии журнала «Новый мир», как-то привез на фестиваль коллекцию своих записей чтения стихов поэтов Серебряного века. То есть подлинные записи, как классики Серебряного века сами читают свои стихи.
Мы все в предвкушении чуда собрались на открытой сцене Дома-музея Волошина и замерли, потому что событие было необычным и неожиданным. Еще когда мы услышим классиков.
Долго налаживали аппаратуру. Помню, был ноутбук и огромные колонки. Кажется, записи запустились не с первого раза.
Был Блок. Блок читал грудным задумчивым голосом. Неспешно и уважительно к своим стихам. Потом был Волошин. Волошин читал трубным голосом, он гремел и временами пел. Было очень странное ощущение. Вот во дворе стоит памятник Волошину, вот на набережной стоит второй памятник Волошину и вот Волошин сам, собственной персоной читает нам свои стихи. Потом еще был Гумилев. Гумилев эпичен. Солдат и стоик.
Его зычный голос до боли ощущался, как невидимая тонкая связь (простите, Господи, за штамп) времен.
И мы понимали, что вот они здесь сидели, они здесь ходили, вот по этой же набережной, может, этот камушек держала в руках Черубина, а на уступчике сидел Мандельштам с Наденькой, а здесь бродили Гумилев и Волошин.
Потом Крючков сам бродил по набережной, наверное, заходил в кафе, рестораны, дул вечерний бриз, шумели волны, плыл сладкий запах водорослей и шашлыка.
Александр Тимофеевский
Над Александром Тимофеевским поэтическая судьба сыграла злую шутку. Его «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам, а вода по асфальту рукой» известны больше, чем сам поэт, написавший эти стихи. Мультипликационный персонаж Чебурашка почти насильно забрал себе стихи поэта, заслонив собой прекрасного стихотворца. Тимофеевский попал на фестиваль уже в солидном возрасте и вел довольно тихий и незаметный образ жизни, но возраст никак не сказывался на этом энергичном и жизнелюбивом человеке.
Почти всех нас поразило, как Александр Александрович взобрался на гору к могиле Волошина. Могила Волошина расположена на крутой возвышенности, и путь к ней труден и нелегок даже для подготовленного человека. Я, к своему стыду, могу признаться, что ни разу туда так и не дошел.
Помню восторженный разговор с Сашей Переверзиным:
— Представляешь, Тимофеевский взобрался к могиле Волошина.
Помню, как мне было стыдно.
Переверзин вообще довольно много занимался поэтическим наследием Тимофеевского. Книги стихов Тимофеевского вышли поздно в 2016 и 2017 годах, а в 2018 в издательстве «Воймега» благодаря стараниям Александра Переверзина вышла книга избранного Александра Тимофеевского. Во всем облике Александра Александровича виделся какой-то ореол искренности. Добродушие, простота, нежность. К Тимофеевскому можно было испытывать только теплые чувства.
Александр Анашкин
Саша Анашкин любил Крым и, в частности, Коктебель. Он с большим удовольствием приезжал на Волошинский фестиваль и участвовал в программе фестиваля. Читал Саша свои стихи довольно мрачно. Он поднимал свой телефон на уровень глаз и читал с него тексты. Иногда казалось, что Саша прекрасно помнит свои стихи и мог бы их читать по памяти, но, видимо, телефон был нужен ему для страховки. Стихи Анашкина со слуха производили впечатления яркой загадки, тем более что он любил вставлять в текст научные термины. Мы уже тогда понимали, что это что-то значительное.
Ходил Саша в Коктебеле в темно-оранжевой косоворотке с крымским орнаментом, на седой голове его красовалась крымская шапочка. Чем-то он напоминал Максимилиана Волошина. Такой же плотный, коренастый и веселый. Казалось, если дать ему посох и снять сандалии, то можно спутать с Волошиным. В Коктебеле Саша не то чтобы только читал, но любил гедонистический образ жизни, пиршества с утра до вечера, внимание девушек, долгие купания у подножия горы Волошина, походы на рынок за домашним сыром и кефалью, прогулки от эллингов до Дома-музея Волошина, прогулки до холма Юнге, татарский ресторан и кафе «Московское», ночные бдения, бесконечный литературные беседы с друзьями-поэтами, полеты на параплане.
Мне кажется, Саша так и не удостоился никакой премии Волошинского фестиваля, в лучшем случае был дипломантом. Запомнился какой-то год, когда он для участников фестиваля придумал свой собственный приз – набор серебряных рюмок и фляжку (кто бы мог подумать!). Вручала этот специальный приз девушка, Саша был непубличным человеком. Его жизнь протекала далеко от глаз публики.
2006 год был значимым для Саши. В издательстве Эвелины Ракитиной выходит его первая и единственная прижизненная книжка «Другая метрика».
Последние годы Саши прошли в кругу семьи. Он тяжело болел. К нему приходили только друзья детства. Хоронили его тоже близкие родственники и друзья детства.
Евгений Степанов
Евгений Степанов обладает одним замечательным свойством, характерным талантливому филологу и поэту – видеть литературу за гранью литературного процесса, видеть фигуры, которые находятся в тени, но требуют повышенного внимания любителей литературы.
Вдохновенный издатель десятка журналов и необычайного количества книг, поэт и подвижник литературной действительности, он как никто другой может отыскать зерно истины и зерно литературы, казалось бы, в том, мимо чего проходят другие исследователи литературы.
На Волошинском фестивале я помню его неотчетливо. Он высок и как-то слишком скромен в быту. Он выступал, вел мастер-классе. Именно на его мастер-классе была моя жена Лена Левина, и потом в его замечательном журнале «Дети Ра» вышла подборка ее стихов.
Ближе я познакомился с Евгением Степановым совсем недавно. Мне посчастливилось быть в махонькой комнатке его издательства, которая находится в центре Москвы.
Огромные стопки книг, много работы и заботы, отчётливо наблюдаемая любовь к книге. Потом мы тепло посидели в холле издательства, много что вспоминали, оказалось, круг наших общих друзей значителен. Я рассказал о себе, Евгений рассказал о себе. Иногда я спрашиваю у Евгения Викторовича совета о том или ином поэте, которой мог бы попасть в круг наших общих интересов.
Елена Усачева
– Дети, вы кто, – громко и задорно кричит Елена Усачева в мегафон, и дети, идущие за ней колоннами и толпами, громко и задорно отвечают:
– Мы волошинцы!
– Дети, мы где? – опять, веселясь и смеясь, спрашивает у детей Елена Усачева. Она говорит чётко и звонко, мне кажется ей даже не нужен мегафон.
– Мы в волошинском Крыму, – отвечают Лене дети.
Где бы ни появилась Лена Усачева, за ней следуют дети. Если в советском литературоведении был раздел «Ленин и дети», то в российском литературоведении обязательно будет раздел «Лена и дети».
Детям Лена читает стихи Агнии Барто и Лукомникова, читает собственную прозу, водит детей по литературным местам и рассказывает истории о писателях прошлого и настоящего.
К детям Лена летает по всей стране Калининград, Ростов, Санкт–Петербург, Челябинск, Красноярск, Барнаул, Анадырь и Владивосток.
Не удивлюсь, что Лена летает и к заграничным детям: сербские дети, французские дети, габонские дети, китайские дети и чилийские дети.
Однажды подул холодный северный ветер. Море в Коктебельской бухте взволновалось, спасатели закрывали пляжи, МЧС засыпало все мобильные телефоны предупреждениями о шквалистом ветре и надвигающемся шторме, огромные пятиметровые волны обрушились на побережье.
Я стоял на балконе гостиницы Камелия-Кафа и в страхе смотрел вдаль. Вдруг я услышал:
– А пойдём купаться, – это была Лена Усачева.
– Чего? – переспросил я и тревожно посмотрел на Лену.
– Купаться пойдёшь? – повторила Усачева.
– Куда?
– В море!
– Там шторм, – сказал я и поёжился.
– Ха, разве это шторм, – ответила Усачева, взяла купальник, полотенце и пошла купаться в шторм.
Я долго ещё наблюдал с берега, как она каталась на волнах, взбиралась на самые высокие гребни и с диком восторгом сигала с них в глубины штормового Чёрного моря.
Вот таких детских писателей вырастил Волошинский Коктебель!
Мне кажется, мы знакомы давно, очень давно, ведь Волошинскому фестивалю не менее 20-ти лет. Вот двадцать лет и знакомы! Уже у детей, которым Лена двадцать лет назад читала свои книги, родились свои дети, уже сменились эпохи и страны, вот как мы давно знакомы!
Алексей Алёхин
В молодости я писал стихи. Я честно носил свои стихи в журналы «Новый мир», «Знамя», «Дружбу народов» и «Октябрь», но их нигде не брали. Тогда мне Ян Шенкман посоветовал отнести стихи в журнал Арион. Я как раз в 1998 году написал новую поэму «Тьма» и считал ее прорывом в области написания стихов. Мне конечно хотелось ее отнести в «Новый мир» Андрею Витальевичу Василевскому или в «Знамя» Ольге Юрьевна Ермолаевой, и я долго сомневался, но все-таки решил попробовать журнал «Арион». Яна Шенкмана я очень уважал и прислушался к его совету. Журнал «Арион» все хвалили. Во-первых, там главный редактор лично принимал поэтов, во-вторых, он их не гнал из кабинета, а любил посидеть с ними, попить чай и даже выпить коньяка. Выпить чай с главным редактором поэтического журнала – это было неплохо, и я пошел в журнал «Арион».
Было морозное утро, я шел по набережной Москвы-реки, долго искал стильный особняк, а когда вошел, то там оказалось именно так, как рассказывали. За огромным дубовым столом сидел редактор (Алексей Давидович Алехин) в оранжевой бабочке, вокруг его стола столпились молодые поэты, они пили чай и обсуждали поэзию. Какое-то время я стоял у порога и мялся, но меня заметили:
– Вы к кому? – спросил меня главный редактор.
Я не знал, как зовут Алексея Давидовича и поэтому мрачно, застенчиво и тихо произнес:
– У меня стихи.
Все замерли. Ложки перестали звенеть в стаканах с чаем.
Алексей Давидович немного подумал и произнес:
– Ну-с, давайте-с.
Я достал рукопись (а тогда бумажные рукописи носили в редакции, а не отправляли по электронной почте) и положил ее на стол перед главным редактором:
Все замерли. Алексей Давидович углубился в чтение (да прямо при мне!) и вдруг громко крякнул:
– Ого!
Я взбодрился. На звук его ого сбежались молодые поэты, которые в это время пили чай вокруг главного редактора, они тоже склонились над рукописью. Рукопись пошла по рукам.
Я уже ощущал, что меня безусловно напечатают.
– Ну и кто это первый сделал? – вдруг спросил Алексей Давидович.
Все стали оглядываться. Кто-то неуверенно сказал:
– Нарбут?
– Нет, Нельдихин, – сказал кто-то другой.
Главный редактор хмуро мотнул головой.
Я уже понимал, что меня напечатают.
– Так кто? – еще раз строго сказал Алексей Давидович, тыкая в мою рукопись.
Посыпались еще фамилии. Редактор все это время мотал головой. Разыгрался бурный спор, все спорили и махали руками.
Я кхыкнул и спросил:
– Так вы меня печатаете?
– Нет, конечно, – ответил Алексей Давидович.
Я был в недоумении, в недоумении и ушел. Позже знакомые мне все объяснили.
Я в своей рукописи стихи расположил не по левому краю, а по центру, использовав возможности Ворда. И вот, оказывается, Алексей Давидович и присутствующие там поэты просто вспоминали, кто из поэтов Серебряного века впервые расположил стихи по центру.
Алексей Давидович Алехин приезжал на Волошинский фестиваль с поэтом Владимиром Салимоном один раз в 2015 году. Он читал стихи и вёл мастер-классы. Один мой стих в журнале «Арион» Алексей Давидович в 2001 году все-таки опубликовал.
Герман Власов
Ели на участке Германа – вечно новогодние, вечно праздничные, и кажется, что этот праздник природы, это пиршество природы и есть природа поэзии Власова.
Гофмановская поэзия Германа Власова поражает своей орнаментальностью и зыбкостью речи. Сказочные герои: полевки, трясогузки, бабочки, ящерки, серебряные рыбы, летучие мыши, дачные обитатели, деревья, травинки, паутинки, промокшие рыбаки, раскаленная печка в зимнюю непогоду живут в волшебном мире, который и создал Герман Власов. Как студент Ансельм, тонкокожий, душевный, ранимый и прозрачный, Герман ищет в этом мире незримые и мистические ингредиенты, без которых невозможно представить Вселенную. Мир его Галактик тянется к звездам и поражает своей отточенной красотой.
Дачный затворник Герман сродни Пастернаку принимает природу как единственную основу бытия и выращивает смородину, жимолость, виноград, а ели на его участке – вечно новогодние, вечно праздничные, и кажется, что этот праздник природы, это пиршество природы и есть природа поэзии Власова.
С Германом мы знакомы со времен расцвета сайтов со свободным размещением и времен «Рукомоса», то есть с года 1999. Его ник в сети был «Прочие Опасности». Какие прочие опасности могли подстерегать поэта 25 лет назад? Видимо, главная опасность для поэта — потерять мир поэзии, мир тонких материй, связь с миром тонких материй, чего Герману удалось избежать. Он так же, как и 25 лет назад, любит веселые компании, красивых женщин, ночные посиделки, поэтические чтения и встречи и видит те детали повседневности, мимо которых мы проходим.
По большому счету, что надо поэту? Состояние влюбленности. Влюбленность в мир обязательное условие для поэта, а проводником этой влюбленности может быть что угодно: лишь бы была влюбленность.
Я не раз бывал на его даче в Конаково, да и многие поэты и прозаики моего круга были на даче Германа в Конаково. Она стоит на берегу Иваньковского водохранилища, и каждое утро мы ходили купаться, удить рыбу, жарить шашлыки и собирать грибы.
Спокойный размеренный быт и душевные бесконечные литературные разговоры, видимо, подпитывают поэзию Власова столь необходимой поэтической энергией и позволяют ему быть в поэтической форме.
По большому счету, что надо поэту? Состояние влюбленности. Влюбленность в мир обязательное условие для поэта, а проводником этой влюбленности может быть что угодно: лишь бы была влюбленность.
В Крым на Волошинский фестиваль Герман приезжал бесчисленное количество раз. Он был лауреатом, у него Волошинская премия. В ипостаси фотографа он выигрывал конкурс фото-поэзии. Хорошо известна его серия фотопортретов писателей. Книга избранных стихов Германа Власова была удостоена премии имени Фазиля Искандера.
Елена Семенова
Лена раз за разом настойчиво ездила в Коктебель, словно пыталась там найти нулевые, но это были не нулевые, давно не нулевые. Она останавливалась у меня в Симферополе, и мы ели инжир и персики, и нам было так хорошо, словно всё вернулось, словно ничего не изменилось. И волны, и Черное море, и дельфины, и чайки, и эпоха.
Есть люди, которые несут радость и свет, и тем более ужасен их уход. Лена Семенова умела быть счастливой не только сама, но осчастливливать людей, которых встречала, и все пространство, в котором жила. Впервые я с ней познакомился в Литературном институте в году 2001 или 2002-ом. Я знал, как её зовут, она тоже знала, как меня зовут, но на протяжении всех 30-ти лет, что я прожил в Москве, мы с ней пересекались разве только на литературных вечерах, где немного церемонно (что в принципе для Лены нехарактерно было) раскланивались. У нас было много общих друзей и знакомых, возможно, даже общие интересы, но раскланивались мы почему-то церемонно.
Лена до мурашек, до щенячьей радости любила Крым, а литературный Крым — это Коктебель, а Коктебель нулевых и десятых – это Волошинский фестиваль. Я тоже люблю Крым, я тоже люблю Коктебель, и эта любовь к Крыму нас сближала.
Кара-Дагские рассветы, ласковые волны Черного моря, Херес и Коктебельский коньяк три звездочки, чтение стихов, слушание стихов, написание стихов, друзья и единомышленники – всё это Коктебель нулевых и десятых.
Но даже на фоне всего литературного сообщества тех лет, местами странного и противоречивого, межнационального и межгосударственного (тогда это было возможно), Лена Листик (так ее все вокруг называли) выделялась необычайно: свобода суждений, свобода дружбы и литературного высказывания, свобода в одежде.
Мы все носили Листика на руках. И да, это был листик. Настоящий листик. Тонкокожий и легкий, летящий и парящий, любящий и любимый, вечно улыбающийся, звонкий, готовый к поцелуям и объятиям. Но, как ни странно, даже Коктебель нас не сблизил. Хотя мы и стали намного лучше понимать друг друга, все равно какая-то церемонность присутствовала. Почему? Отчего? Бог его знает. Возможно, так нужно было. Нас сблизили только последние события. Я переехал в Крым, а Лена раз за разом настойчиво ездила в Коктебель, словно пыталась там найти нулевые, но это были не нулевые, давно не нулевые.
Лена останавливалась у меня в Симферополе, и мы ели инжир и персики, козий сыр и хамсу, пили Мускат Белый Красного камня, и нам было так хорошо, словно всё вернулось, словно ничего не изменилось. И волны, и Черное море, и дельфины, и чайки, и эпоха.
Теперь я могу сказать, что мы понимали друг друга. Понимали, когда встречались в Крыму и в Москве, понимали на литературных вечерах и сейшенах, понимали в «Чебуречной СССР», понимали в «Булгаковском доме». У нас появились свои словечки и свои темы, даже свои какие-то перемигивания и перешёптывания, свой, понятный только нам, язык. Я ей дарил свои книги, она дарила мне свои книги и книги тех поэтов, в издании которых она принимала участие. Она писала прекрасные стихи. Листик любила поэзию. Нет, не так. Листик Любила Поэзию. В ней я нашел еще одного друга, но наша дружба оказалась короткой. Спасибо тебе, Лена, за то, что ты была. Спасибо тебе, Лена, за то, что ты есть!