Писатель, журналист. Родилась в Алма-Ате, окончила журфак КазГУ. С 1991 года жила в Новосибирске. Работала собкором «Комсомольской правды» в Сибири. Лауреат премии КП «Лучший дебют». С 1998 года жила в Канаде. 14 лет издавала газету «Комсомольская правда в Канаде», была главным редактором. В 2018-20 гг. издавала газету на английском языке «York Region Review».
Автор двух сборников рассказов, вышедших в Канаде – «А хочешь в Канаду?» и «Полное накрытие». Печаталась в журналах «Нева», «Дружба народов», «Наш современник» и др. Дипломант 1 и 2 степени лит.конкурса «Мгинские мосты» (Петербург)-2021 и 2022, третье место на довлатовском конкурсе «Вы Долматов? – Приблизительно!» (Петербург-2021), специальный приз издательства «Вольный странник» на конкурсе «Молитва» 2022 (Москва).
Живёт в Санкт-Петербурге.
Содержание
«Кошелёк», «В купе»
рассказы
Кошелёк
Кто-то потерял кошелек. Точнее, было известно, что оставил его на прилавке магазина мужчина лет сорока, в серой куртке, но хозяйка продуктового магазина «Калгарийские вкусняшки» Лариса знакома с ним не была. Так, заходил иногда… Сейчас она вертела кошелек в руках, думая, что делать, когда вошла Анна – одна из постоянных покупательниц. Посмотрела по сторонам, и заметила пухлый кошелек.
– Привет. Это что?
– Да вот, мужчина оставил.
– Так надо вернуть.
– Я его не знаю.
– Давай пороемся, там должны быть карточки, узнаем имя.
– Мы не можем рыться в чужом кошельке.
Покупательница кивнула и пошла с корзинкой выбирать продукты. Позже, когда подошла к кассе и Лариса стала считать, обе молчали. Обычно разговорчивая Анна расспрашивала, рассказывала о себе, а тут – молчала. Взяла пакеты и ушла.
***
Анна ехала и думала о мужчине, который потерял кошелек. Вот поди мечется. Кошелек толстый, скорее всего там и деньги наличкой, и куча карточек, как у всех канадцев. Просто-таки вся жизнь в кошельке – и водительские права, и несколько кредиток, и дебитные карточки – личная и, возможно, с бизнес-счета, и страховка здоровья. Ох, да штук пятнадцать может быть! И теперь, если он не сообразит где потерял, будет обзванивать все организации, отменять карточки. А потом получать новые. Морока! А наличку-то поди тоже жаль. Кто знает, может он ее тяжким трудом заработал? Да наверняка тяжким, кто из иммигрантов в Канаде легко зарабатывает?
Мужчину было жаль.
Анна вспомнила разные случаи, когда она сама что-то теряла. Вот чем Канада хороша, так это что почти всегда все возвращают. И она теряла, и знакомые теряли разные вещи, и всегда кто-то звонил и отдавал потерянное. Принято было вознаграждать людей пятьюдесятью долларами.
Cамый интересный случай ей рассказала знакомая, у которой сын работал дальнобойщиком – ездил в США.
Сын приехал в Калифорнию, у него были почти сутки свободными – редкость, но случается. Он пошел на пляж. Отдохнул, а когда вернулся, обнаружил, что где-то выронил бумажник. И что прикажете делать? Там – все! И права, и денежные карточки. Не говоря уж о сумме – восемьсот долларов наличкой.
Расстроился. Хотел позвонить домой, попросить прислать деньги. Но куда прислать? Кто откроет ему счет, если при себе нет документов? Решил по русской традиции, что утро вечера мудренее, и лег спать. И еще, по канадской традиции, надеялся, что кто-то найдет бумажник и вернет. Пусть даже деньги себе заберут, главное – чтобы отдали права.
Наутро ему позвонили и назначили встречу на пляже. Каково же было удивление дальнобойщика, когда к нему подошел бомж.
– Вот, сэр, ваш бумажник. Я увидел имя на правах, и разные визитные карточки, позвонил вашим знакомым и узнал ваш телефон. Все деньги в сохранности. Простите, нет только двух долларов – я купил кофе.
Дальнобойщик дал бомжу не пятьдесят, а сто долларов. Ехал домой окрыленный, будто на него пролилась благодать. Видеть, что в мире есть честные люди – радость. Знать, что беды не всех ломают, – счастье.
Но сейчас у Анны на душе было муторно. Ей уже сорок пять и она научилась видеть зарождение чего-либо на ранней стадии. Когда еще сам человек, в котором зародилось, не осознает своего желания или намерения. Ей показалось, что Лариса не хочет отдавать кошелек покупателю. Не то чтобы твердо решила прикарманить. Но в растерянности. Явного желания отдать кошелек – нет. И время сейчас работает против растеряши. Чем дольше он отсутствует, тем больше Лариса сживается с мыслью, что кошелек достанется ей.
Мало того, что жаль мужика, так и Ларису жаль. Потому, что она – хорошая. И совершит грех. Анна не хотела чтобы Лариса совершила грех. Хотя хозяйка магазина и была уже изрядной грешницей. Аня недавно об этом узнала. С превеликим изумлением. Лариса сама проговорилась, и не поняла, что проговорилась.
***
Когда Анна с маленькой дочкой приехала в Калгари, она оказалась в тяжелом положении. Приехала она через полтора года после погромов армян в Баку, случившихся в 1990 году. Несмотря на то, что она русская, оставаться в азербайджанской столице тогда было опасно. Во время беспорядков на улицы выходят в основном радикально-идейные и бандиты. Нередко – два в одном. Им все равно кто армянин, кто русский – лишь бы избить, ограбить, изнасиловать, убить. Потому Анна взяла ребенка под мышку, и бежать. Пригрела их одинокая сестра отца в Алма-Ате, а вскоре и выезд из СССР разрешили.
Анна узнала, что можно переехать в Канаду в качестве беженки. Армяне вовсю ехали туда. Но она-то русская. Неизвестно признают ли беженкой ее. Знающие люди говорили, что вряд ли. Русских беженцами почти никогда не признают. Разве что гомосексуалистов. Однако, помимо писаных правил, есть еще и судьба. Которая все же закинула Анну в Канаду.
Она грамотно заполнила прошение о виде на жительство, красноречиво описала свою историю, предоставила ворох документов, и просто понравилась тем, кто решал вопрос. Божья воля плюс человеческий фактор.
Ей дали вид на жительство. Не как беженке, по другой линии, однако до этого было почти два года мучений в подвешенном состоянии. С ребенком и без канадских документов никто не брал на квартиру. Приютили давние знакомые, которые еще раньше переехали из Баку. Они были как родня, бок о бок с детства жили. Они сами позвали ее в Канаду. Без их зова она и не решилась бы эмигрировать.
Пока жила у них, старалась не отсвечивать – вести себя тише, бывать дома реже. Благо, с ребенком сидела их бабушка, которая знала девочку с рождения и любила как родную внучку. Анна же целыми днями работала, причем бесплатно – в надежде, что когда дадут вид на жительство, работодатель примет ее на постоянную, и уже оплачиваемую работу. Трудилась бесплатно, но скромный вклад в бюджет семьи вносила – за ее и ребенка питание. Деньги привезла с собой, сразу на счет положила.
Выходные проводила вне дома. Брала ребенка и уходила на весь день куда глаза глядят. Ходили по магазинам, паркам. А все потому, что заели. Загрызли, задолбили. Она порой приходила в десять вечера с работы, ей открывала дверь хозяйка, чем-то взвинченная. Может быть, тем, что муж-инженер работал на фабрике – кур паковал, а может, у нее была послеродовая депрессия – родила полгода назад. А может быть, это было в характере – издеваться над зависимыми.
Подруга детства стояла, уперев руки в бока, и воспитывала:
– Ты английский сегодня учила?
– Нет, я работала.
– А чем ты думаешь? Как будешь здесь жить?
– Я быстро выучу. Я гуманитарий.
И ее начинали поливать. Что легкомысленная, и всегда такая была, и на нас не рассчитывай, мы для тебя не будем везде звонить и говорить по-английски. И родителям твоим, в Баку оставшимся, расскажем какая ты. И ты вчера в душе занавеску не отдернула, чтобы ванная проветрилась. А что за мужская рубашка лежит в шкафу? Это ты своему бывшему купила и хочешь послать? Этому козлу?
Да, Анна хотела послать «козлу». Потому что у нее с ним была любовь с девятого класса. И развод покромсал души обоих. И он, «козел», тоже жертва разбившейся о постперестроечный быт лодки. Она не держала на мужа зла.
Анна молча проходила к своему дивану в углу гостиной, и ложилась спать. Беззвучно плакала. Потому что все было темно и шатко. Вида на жительство ей Канада еще не дала, и неизвестно даст ли. Родители по телефону умоляли не возвращаться, так как ситуация в разваливающейся стране все хуже. Сами собирались перебраться в Россию, но не было ни денег, ни связей – их род вот уже более половины века жил в Азербайджане. А главное, здоровья не было.
Анна понимала, что Канада на данный момент – оптимальный вариант. Мечтала, что получит вид на жительство, и заберет родителей. А значит, надо терпеть.
В таких отчаянных ситуациях молодым женщинам обычно помогают мужчины. Анна была не из тех, кто пользуется их деньгами – учительская дочка, она выросла идеалисткой. Но пользоваться иной мужской помощью, она считала, можно. Ведь не сопротивлялась же Василиса Прекрасная, когда Иван Царевич увозил ее от Кощея на Сером Волке?
В предновогодний вечер, тоскливо раздумывая как будет справлять Новый год с еле терпящей ее семьей, она дала маленькое объявление в русской газете. «Женщина 28 лет ищет добрых людей, с которыми можно провести праздник. Придет с тихим ребенком и домашней едой».
Ей звонили мужчины. Предлагали себя в качестве совстречателей. Аня записывала их телефоны. Ребенок их не смущал. Это были, видимо, неплохие мужчины. Образованные. С тех пор, как разрешили выезд из СССР, в Канаду ехали в основном специалисты в разных отраслях. Именно их охотно принимали по особой квоте.
Подруга детства смотрела на все это круглыми глазами. «А это кто тебе звонит?.. На праздник приглашают?.. А ты их знаешь?.. Атас. И ты не боишься?»
Анна не боялась. Она не собиралась идти абы к кому и встречать праздник с кем-то тет-а-тет. Она объясняла, что придет только в компанию. Где есть мужчины, женщины и дети. Но в итоге получилось иначе. Победил тот, кто оказался легок на подъем.
Молодой мужчина позвонил, рассказал о себе – что живет с маленькой дочерью, с женой в разводе, работает на бензозаправке, тоже новый иммигрант. Им с дочерью не хватает всего – и домашней еды, и подружки ребенку, и собеседницы папе. Он спросил адрес и тут же приехал. Аня даже растерялась от его скорости. А потом обомлела, когда увидела.
Это был очень красивый парень лет тридцати. С ярко-зелеными глазами и спортивной фигурой. Анна сначала погуляла с ним вокруг дома, потом съездила в кафе, потом они забрали от няни его пятилетнюю дочку, и в итоге не только вместе встретили Новый год, но и каждые выходные стали проводить вместе в его квартире.
Они не были любовниками, у обоих было слишком много переживаний. Аня рассказывала как ее дома оскорбляют, и не могла остановиться, плакала. Глеб поведал свою историю. Вкратце она выглядела так.
Он с женой, дочкой и тещей переехал в Канаду. Работу найти не мог, а на физическую и низкооплачиваемую идти не хотел. Стал получать соцпособие. Денег не хватало. Жена зудела, и особенно – теща. Они ругали, оскорбляли, гнали. А он все искал работу получше, ходил на компьютерные курсы. В итоге на второй год жена нашла работу в массажной студии.
Глеб не знал, что многие массажки – это замаскированные бордели. Он верил, что жена там делает людям массаж, оттого и приносит в семью хорошие деньги. Тем временем атмосфера ухудшалась, и он понять не мог, почему дома его ненавидят. Он сам возил жену на работу. И однажды ему сказали…
Самое страшное в мире – это гнев слабого мужчины. Сильный великодушен. Слабый, который знает, что именно его несостоятельность заставила жену зарабатывать телом и который с ужасом подозревает, что она на работе видела самцов и получше, уподобляется Везувию. Месть извергается из него тоннами.
Глеб развелся с женой и стал бороться за дочь. Он забрал ребенка и сообщил суду, что жена – проститутка. Хотел наказать жену на всю жизнь. И началось…
Канадские суды стараются не вставать на сторону одного родителя. Они считают, что ребенку лучше с двумя родителями, пусть и разведенными. Они делят права на ребенка пополам, и то, что мать – проститутка, не имеет значения, если она не занимается своим делом на глазах ребенка, если заботится о нем. Тем более у Глеба не было доказательств ее аморальности. Все только с его слов. Официально же супруга – массажист.
Глеб ненавидел ее и страдал. Он просыпался среди ночи и стонал:«Я сам возил ее к клиентам! А потом целовал в губы». Он не мог спать. Анне было жаль его, но она осторожно говорила:
– Ты тоже виноват, не работал…
Ей не нравилось, что он отбирает у матери дитя.
– Скажи пожалуйста, ты пошла в проститутки? – вскидывался Глеб. – Ты приехала с ребенком, у тебя нет вида на жительство, и ты работаешь не в массажке! А она приехала с канадскими документами, у нее мать с ребенком сидит – работай где хочешь, садись на пособие и учись, как я! Но она выбрала легкий путь.
Аня задумывается. Вообще-то, да. Хотя путь у Глебовой жены – нелегкий. Представить, как ты сексуально обслуживаешь всех этих индусов, китайцев, африканцев, коренных канадцев и прочих, – это рехнуться просто. Русских обслуживать тоже не подарок, но в силу того что клиент и проститутка могут поговорить, складывается хотя бы иллюзия отношений. А супруга Глеба ведь и английского толком не знала, когда приступила. Да и нормы гигиены в СССР с садика прививались, а тут, в «мультикультурном котле», неизвестно, какие у людей нормы.
Глеб работал на бензозаправке, получал мало, так еще и платил няне и адвокату. Потому ему было выгодно, что два дня в неделю в его квартире живет Аня и сидит с его дочерью бесплатно. Анне тоже было выгодно хотя бы два дня отдыхать от друзей детства, дать им ощущение своего неприсутствия в доме, а главное – уделить полноценное внимание дочери. В квартире Глеба было тихо, спокойно, журчал фонтанчик. Аня готовила еду, читала детям сказки, укладывала их днем спать, гуляла с ними.
Обратила внимание, что дочка Глеба, засыпая, постоянно вертится в постели. Просто страшно смотреть. Ребенок, как поняла Аня, нервничал оттого, что родители воевали. Кроме того, девочка жила то у мамы, то у папы, и это тоже не укрепляло психику. От матери-учительницы Аня знала, что ребенок – существо режимное. Ему нужны определенные ритуалы и церемонии – как и чем завтракать, когда купаться, как отходить ко сну. А при жизни на два дома какие ритуалы?
Мама и папа наговаривали друг на друга, заставляли девочку врать и снимали это на камеру для суда. Но суд не верил. Там давно знали все уловки, и дело об опеке затягивалось.
– Ты бы отцепился от жены, – уговаривала Аня Глеба. – Ну, тебе изменяла, а мать-то она хорошая…
– Проститутка не может быть хорошей матерью!
И Аня замолкала, подавала на стол, гладила по голове чужого ребенка. Так, поддерживая друг друга, Аня с Глебом и сдружились. Не сказать, что они друг другу не нравились как мужчина и женщина. Она считала его писаным красавцем, он отмечал ее фигуру, но романа не получилось, так как оба пребывали в унынии и пили таблетки. Аня послабее, травяные, Глеб посильнее, «химию».
Однажды у них даже «случилось». Но, как подозревала Аня, не потому, что Глеб этого хотел, а потому что ему, мужчине, было стыдно, что он ею не овладевает. Ей со своей стороны – вот ведь смех – было неудобно отказать. Человек в беде, приютил.
Однако ничего из этого не получилось. Секс был сродни телесному наказанию, и они больше не повторяли попыток. А потом и вовсе потеряли друг друга из виду. Аня получила вид на жительство и переехала.
***
Она не хотела, чтобы Лариса совершила грех и замылила кошелек. Хозяйка магазина ей нравилась. Для торгового работника Лариса была довольно честна. Если у нее в магазине попадались несвежие продукты, она предупреждала Аню. Других не предупреждала, но Аня ценила ее честность в отношении себя.
Лариса не выглядела жадной. Она часто устраивала распродажи, и иногда дарила Ане то банку сгущенки, то шоколадку, то банку огурцов.
Хозяйка магазина была высокой, фигуристой брюнеткой с большой грудью. Такой красивой, что Аня говорила: «Завидую». А Лариса равнодушно отвечала: «Знаешь, как спина болит это таскать?»
Лариса была также великой труженицей. Она в одиночку владела магазином, весь день проводила на ногах – звонила кому-то, привозила коробки, сама же их и таскала. И еще она – преданная дочь. Нередко в подсобке магазина сидела в инвалидном кресле ее мама. У нее недавно случился инсульт. Лариса установила там телевизор, и мама смотрела российские каналы. Рядом лежали на блюдечках деликатесы – буженина, икра, селедочка… Иногда Лариса приглашала Анну в подсобку, и там женщины выпивали и закусывали.
В разговорах мелькала дочь Ларисы, которой надо заработать на образование. Мелькнул в беседе однажды и бывший муж – горе-папаша. «Лузера кусок», как выразилась Лариса. Почему кусок – непонятно. Наверное, лузерство представлялось ей одним огромным явлением, частичкой которого был муж.
И вот однажды Анна пришла в магазин и увидела у прилавка Глеба.
–- О, смотри, Глеб, это Анна, моя покупательница, – сказала Лариса. – Анна, знакомься, это мой бывший.
Анна остолбенела. Лицо вспыхнуло.
– Здравствуйте, приятно познакомиться, – пролепетала.
Глеб улыбнулся и кивнул.
– А мы тут… – Лариса что-то говорила, Аня не понимала что. Сгорала от стыда. Она ведь спала с мужем Ларисы, и по тому, как она покраснела, Лариса могла догадаться.
Не важно, что бывший. Муж есть муж, он бесследно не проходит. Но присутствовало и изумление. Выходит, Лариса – бывшая проститутка. Вот откуда большая грудь! Силиконовая. Для работы.
Анна ничего не сказала, а стрелой понеслась вглубь магазина, чтобы справиться с чувствами. Потом рассчиталась и вышла. Глеб вышел вслед и состоялся обычный разговор давно не видевшихся людей. Анна рассказала что вышла замуж, родила. Глеб сообщил, что до сих пор живет один, что с женой в итоге пришли к примирению по поводу дочери, так как очень дорого было платить адвокатам.
***
Лариса ничего не заподозрила, и они с Анной общались как прежде. Как ни странно, Анна не презирала Ларису за проституцию, а, напротив, пожалела. Сейчас Аня стремилась к тому, чтобы Лариса еще раз не совершила грех. Съездила по своим делам и вернулась в магазин.
– Забыла чай купить! – объявила с порога.
Ларисы нигде не было, за прилавком стояла незнакомая девушка-продавец.
– А где Лариса?
– На базу уехала.
– А покупатель за кошельком приходил?
Продавец сказала, что ей ничего о кошельке неизвестно и никто за ним не приходил. «Значит, Лариса его спрятала», – подумала Анна. Зло взяло.
– Скоро хозяйка придет?
– Да, база близко.
Анна ходила по магазину, ждала. Лариса пришла, устало посмотрела.
– Слушай, мужик-то не пришел, – сказала Анна. – Что делать будем?
Она умышленно говорила так, будто это их общая проблема.
– Не знаю. Придет так придет, не придет – его дело.
– Ну, как его? Ты представляешь, что человеку могут быть позарез нужны эти карточки? И деньги… может, они у него последние?
Лариса молчала, отвернувшись.
– Доставай кошелек, если ты не можешь порыться, я не щепетильная.
Анна говорила быстро, командовала. Чтобы Лариса не успела опомниться. И еще говорила громко, чтобы и продавец слышала. Хозяйке магазина ничего не оставалось как подать кошелек. Там оказалось около четырехсот долларов наличкой и куча карточек. Аня выбрала визитку бухгалтера и, когда та подняла трубку, осведомилась:
– Здравствуйте, вы знаете Антона Лисицына? Нам нужен его номер телефона.
– Да, знаю, – насторожилась бухгалтер. – А зачем вам?
– Он потерял кошелек в магазине «Калгарийские вкусняшки». Скажите ему, что его здесь очень ждут!
– Ну, вот и все! – она положила трубку и преувеличенно радостно посмотрела на Ларису. Та стояла с каменным лицом, как будто происходящее ее не касается. – Вот мужик рад будет! Это хорошо еще, что он у тебя забыл! Другие бы не вернули!
***
Зашла в магазин через неделю. Лариса разулыбалась.
– Тот мужик пришел, – рассказала. – Я отдала ему кошелек, и если б ты знала как он меня благодарил! Оооо! Так был рад! Букет цветов принес, пятьдесят долларов дал, и кучу комплиментов наговорил.
Лариса сияла. Она по-детски гордилась своим поступком. Анна смотрела на нее, кивала, и думала, что Лариса в общем-то имеет право считать себя честной. Зло ведь в тот день не успело укорениться в ее душе. У хозяйки магазина просто были нехорошие мысли.
Рассказывая обо всем этом вечером своей дочери, Анна говорила:
– Есть в православии такое понятие – «прилог». Это первая грешная мысль. Ее нужно давить в зародыше. Упустил время – давить будет труднее. А если вырастил мысль, размечтался, так порой и совсем невозможно… Если бы люди помнили об этом, они могли бы быть намного счастливее. Ведь что такое, например, страдания главной героини в «Зимней вишне»? Это муки женщины, которая посмотрела на чужого мужа, захотела его и не задавила в себе прилог. А кто такие педофилы и маньяки? Люди, не задавившие в себе первое преступное желание. Они поливали его из большой лейки.
В кои-то веки Анна была довольна собой. И пусть мужик не знает, что кошелек ему вернула она, главное, что эти двое рады. Один – нашедшейся вещи, вторая – тому, что познала: отдавать слаще, чем брать. Осознавать себя честным человеком – удовольствие высокого ранга. Оно не всем дано. Например, самым богатым людям мира его не испытать.
В купе
Она вошла в купе, посмотрела на попутчика веселыми, дерзкими глазами и громко сказала: «Здравствуйте!» В свои семьдесят пять лет он отвык от прямого взгляда молодых женщин. Все они смотрели мимо. Впрочем, незнакомка лет двадцати шести-семи в деловом костюме вовсе не выглядела нахальной. Она смотрелась, скорее, женщиной, не стесняющейся без причины.
Она повесила винного цвета пиджак на крючок, и на нем блеснул значок «Пресса».
Женщина с полминуты разглядывала пейзаж за окном, но, видимо, она не переносила безделья. Достав газеты, снова взглянула ему в глаза и спросила: «Читать будете?».
– Спасибо, через часик почитаю, – ответил попутчик смущенно.
Старик ей понравился: большой, седой, с редким, исконно русским лицом, с синими глазами под густыми и почему-то не поседевшими бровями. Наверняка ему скучно, но боится показаться навязчивым.
– Тогда, может быть, чаю попьем? – спросила.
– Давайте. А я вас угощу ватрушками, мне супруга положила.
Он стал разворачивать белейшую льняную салфетку, в которой оказались ватрушки, сваренные вкрутую яйца и свежие огурцы.
Глядя на неторопливые движения его рук, она подумала: породистый старик. И жену назвал не «бабка» и не «старуха», а «супруга». Еще она не подумала, а, скорее, почувствовала, что в молодости у ее попутчика, наверное, было немало женщин. Она давно заметила, что мужчины, которые действительно пользовались успехом у женщин, галантно и бережно относятся к слабому полу. И кто знает, что было вначале – вот эта их черта награждалась женской любовью или они награждали женщин уважением за то, что те предпочли их всем остальным?
– Сейчас принесу чай, – сказал он, привставая.
– Нет, это я принесу, – поспешно встала она и стрелой выскочила.
Они пили красный, пахучий чай в железных подстаканниках и знакомились. Ее звали Инга, она была журналисткой. Было видно, что она уже много раз отвечала на вопросы о работе. Сейчас она говорила о том, что едет из командировки, и везет отличную фактуру для статьи. Она поведала, о чем именно будет эта статья и ее попутчику действительно было интересно слушать. Статья замышлялась о любовной драме и по тем акцентам, которые она сама незаметно для себя расставила на протяжении рассказа, ему уже стало ясно, что он сидит в купе вовсе не с синим чулком, который курит, пьет кофе и живет лишь своей работой, а с женщиной, которая обожает свое дело, связанный с ним успех, и берет от жизни все, чтобы опять же, вложить впечатления в работу.
Жажда жизни лилась из его собеседницы в каждом слове, она понимала, что местами проговаривается, рассуждая о любви, и возможно, порочит свою репутацию, ведь он все-таки представитель другого, более аскетичного поколения… Она понимала также, что проговаривается особенно тогда, когда дает оценки участвовавшим в любовной истории мужчинам. Инга говорила о них нежно и насмешливо, как женщина, которая не раз бросала мужчин, была благодарна им за все то удовольствие, что они ей доставили, однако не забылась до такой степени, чтобы оставить их около себя навечно.
– Замечательные ватрушки печет ваша жена, – неожиданно заключила она свой монолог, подумав, что болтает лишнего.
– Ну так на третий раз натакался, – улыбнулся он.
Ее рука, протянутая к стакану, на миг замерла, она опустила глаза и улыбнулась своей догадке. В следующий миг она взглянула на него с дружелюбным лукавством сообщницы и тут же опустила глаза – все-таки он ей не ровня по возрасту.
– А что с теми, первыми двумя женами? – спросила.
– Первая служила со мной в одном полку, погибла, вторая оказалась пьющей, не смог отучить, – просто ответил он.
– А которая сейчас – хорошая?
– Хорошая. А вы замужем?
– Как вам сказать, – растерялась. – Ну будто бы…
Он молчал, ожидая продолжения. Повисла пауза.
– Я, наверное, сейчас вас огорошу… – она набрала в грудь воздуха для храбрости и посмотрела на него упрямыми глазами ребенка, который, по общему мнению, нашкодил, но сам так не считает. Она видела, что он ждет пояснений, и не сводя с него испытующих глаз, произнесла скороговоркой:
– Я разведена, но муж приходит ко мне, потому что надеется, что все у нас еще будет. На самом деле не будет, но мне его жаль, и я принимаю. И еще у меня есть человек, который действительно для меня сейчас муж, он очень любит меня, заботится обо мне, и я его тоже люблю. В общем, я как бы незамужем и замужем одновременно за двумя.
Повисла пауза. Инга покраснела.
– А почему бы вам не выйти за этого, нового мужчину? – осторожно спросил старик. – Если не хотите, можете не отвечать…
Она помолчала, раздумывая, как бы приличнее ответить на этот вопрос. Но поскольку хитрить и облекать правду в красивые одежды Инга не умела, то ответила снова откровенно:
– Ну тогда же… Все… Тогда ведь уже конец… Никого уже больше у меня не будет. Врать я не умею, жить с мужем и изменять – жестоко. Вы думаете мне нравится та ситуация, что сложилась у меня сейчас? Но я ее разрешу обязательно, вот сейчас вернусь домой и окончательно скажу мужу “нет”.
Старик ждал продолжения, и Инга пояснила:
– Если выходишь замуж, так надо жить честно. А коли чувствуешь, что честно не получится – так повремени. А честно у меня не получится, по крайней мере, сейчас. Фаина Раневская говорила: «Семья заменяет человеку все. Вот и выбирайте – все или семья». Я выбираю «все». Ведь если замуж, то… уже все… это уже получается, что… навсегда… или по крайней мере надолго… Получается, что я обещаю… и надобно держать слово… и… такая тоска… вся жизнь отгораживается занавесом… Есть люди, которые потом, когда любовь проходит, начинают изменять, обманывать. Другие, обделяя себя всю жизнь, хранят верность. Я не хочу никому врать, но я также не хочу хранить верность, если любви уже нет. Я видела немало женщин, которые упиваются верностью нелюбимому и ждут награды, а тому-то уж и все равно – он ведь ее тоже не любит, и верность ее не оценит. Лучше я сразу не выйду замуж, чем так жить.
– Никогда не выйдете? – улыбнулся старик.
– Ну, может быть, когда-то и выйду, – кивнула Инга. – Толстой говорил: “Только тот брак хорош, который непреодолим”. Я пока такого не встретила. Мне, знаете ли, и с ними хорошо, и без них.
Она быстро взглянула на старика, проверяя, не слишком ли цинично прозвучали ее слова, и продолжила:
– Вы, наверное, думаете, что я легкомысленная. На самом деле у меня было не так уж и много романов. До замужества не было вовсе, после развода было три коротких, теперь четвертый… При моей профессии это немного.
Она посмотрела на него наивными и честными глазами, проверяя – понимает ли.
– Надо, знаете ли, учитывать профессию, – сообщила Инга, видя, что старик слушает. – Иные дамы в конце жизни гордятся: у меня был только муж. А просто ей никто ничего и не предлагал. Другая отвергла 96 из ста, так, по-моему, она больше заслуживает уважения. У нее были соблазны, и она их практически поборола. А те четыре могли быть реальным чувством, за что осуждать? Но она осуждает себя, и думает, что она не такая честная жена, как та клуша, у которой за всю жизнь никто ничего и не попросил.
– Но мы не об этом, – продолжила Инга, уже перестав краснеть и как будто махнув рукой на то, что подумает старик. – Я поняла, что нет любви к одному человеку на всю жизнь. Ну, чтобы он умер или покинул тебя, а ты всю жизнь любила и ни на кого более не смотрела. Тот, кто раз любил, еще десять раз полюбит, потому что так уж устроено его сердце. Это даже не от объекта любви зависит – достойный он или нет, а от тебя самого, насколько ты можешь и, главное, хочешь любить. Ну, батарейка у тебя на сколько рассчитана – от этого зависит.
Она помолчала, подумала о чем-то и добавила:
– Если есть в тебе жажда, то излиться она может на любое существо рядом, вовсе и недостойное. Чем и объясняются браки “красавиц и чудовищ”: женщине просто хотелось любить. Общие дети, хозяйство и общественное мнение цементируют отношения. В итоге – склеп готов. Так вот: я полюбила, но я знаю, что это пройдет… И даже когда я люблю пламенно. И это пройдет. А жаль. Так уж пусть это пройдет без развода.
– Так что же, не жениться вовсе? – осторожно спросил старик.
– Жениться, – вздохнула женщина. – Но только по совету Толстого. Когда уже нет иного пути.
– Но разве вам не трудно одной?
– А я не одна. Это в браке я была одна.
– Но ведь потом, когда вы расстанетесь с…
– Сашей…
– С Сашей, вы останетесь одна. Не будет вам плохо?
– Ну, во-первых, одна я вряд ли останусь, – Инга виновато улыбнулась, будто извиняясь за самоуверенность. – Я уже пробовала остаться одна – не дают. Знаете, замуж выходят одни и те же. Если ты одному-двум нужна, так ты и всем нужна. А одному не нужна, никто на тебя и не смотрит. У мужчин стадный инстинкт.
Что же касается моих ответных чувств, то они у меня тоже будут, так как глаза у меня устроены особенным образом, как у всякого творческого человека. Мне нравятся многие. И не потому, что они такие хорошие. Они… я вообще не знаю какие. А потому что мое воображение делает их особенными.
А во-вторых…. Я думаю, все мы одни. Всегда. В короткий период любви мы теряем это ощущение, а потом оно снова приходит. И только оно и есть правда. Как бы тебя ни любили, а уходишь ты из жизни в одиночестве.
– А если он… мужчина, не согласен чтобы все закончилось?
– Убьет себя, застрелится, повесится? – развеселилась Инга. – Да ни в жисть! Мужчины – страшные эгоисты. Они только обещают, а сами вешаются лишь от алкоголизма. Нормальные мужчины с разбитым сердцем идут домой плакать, водку пить и рассказывать “какая она с-те-р-ва”. И потом, я же работу провожу…
Видя, что старик удивлен, женщина пояснила:
– Ну вот одному я даже уколы ставила – B6, B12, чтобы успокоить нервную систему…
– Помогло?
– В какой-то степени. Я же заранее начинаю подготавливать – говорить, что, мол, ничто не вечно под луной, что я, дескать, большая ветреница – я готова взять вину на себя и даже чуть-чуть себя оклеветать – ему так легче будет расставаться. Я вообще-то добрый человек, жалостливый… Подготавливаю: начинаю появляться неухоженной, глупости всякие про себя говорю. Это ж только кокетство, когда женщина утверждает, что не может отвязаться. Всегда можно преподнести себя так, чтобы убежал… Но это крайний случай. Я имею дело с нормальными мужчинами, которых не надо доводить до таких крайностей. Постепенно просто от себя отучиваешь и все…
Дверь в купе с шумом отворилась и появилась проводница.
– Обедать будете?
– Нет, спасибо, – отозвалась Инга и вопросительно взглянула на старика.
– Я тоже не хочу, – сказал тот. Он думал о чем-то своем.
Дверь захлопнулась и какое-то время спутники слушали стук колес и смотрели на пролетающие мимо березы.
– Я открою окно? – спросила Инга и, после утвердительного кивка, открыла окно и выставила из него голову. Ее светлые кудри развивались на ветру, она силилась открыть глаза против бьющего ей в лицо ветра.
Села со словами: “Люблю ездить”.
– Так выходит, по-вашему, любви нет? – спросил старик.
– Есть! Конечно, есть, – возразила Инга. – Она просто короткая и придумана самим тобой. Каждый любит как умеет. Сердца – типа памяти в компьютере. У одного сердце на один гигабайт, у второго на четыре. Вот встретились они и любят друг друга всем сердцем. Только сердца разные… И тот, у кого больше, никак не может понять: как же можно любить вот так ничтожно?
Инга взглянула старику в глаза и пробормотала:
– Я боюсь, вы поймете меня не так…
– Нет, я все понимаю как надо, – быстро сказал он. – Но зачем? Ты… не боишься?
Она смотрела на него во все глаза. Она была будто чем-то потрясена. А она действительно была потрясена. Сейчас перед ней сидел не старик, а тот, кем он был много лет назад – молодой мужчина, привлекавший немало женщин. Он сидел, привалившись к стенке купе, и в его расслабленности было нечто сильное и по-мужски красивое. Его глаза блестели, взгляд был тверд и пронзителен, на лице – ни морщинки. Или это полумрак так меняет внешность? Наваждение…
Она естественно восприняла вырвавшееся у него «ты». Потому, что сейчас они были одного возраста. Она правильно поняла вопрос: зачем тебе нужна смена мужчин, ведь ты отнюдь не легкомысленна и не порочна.
Тихо и взволнованно она стала говорить:
– Вообще-то… это не так уж и часто. Я не признаю любовь как вид спорта или от скуки. Она опустошает. А меня любовь должна напротив – наполнять. Как чернильницу, понимаете? Может это звучит дико… но так надо. Потому что нигде ты не познаешь человека так быстро и глубоко, как в любви. Ты можешь работать с ним годы, а узнать всего за несколько часов, что вы вместе… Я вовсе не хочу сказать, что для того, чтобы написать об убийце, надо убить. Нет, должно быть чувство меры, но все-таки нужно много знать и переживать, чтобы писать… И где возможно пережить, надо переживать…
Они молчали и смотрели друг на друга.
– Выходи замуж, а? За этого, которого ты сейчас любишь, – сказал он. – Я точно знаю, что можно плохо кончить… А он будет тебя беречь.
– Плохо кончить – это и есть выйти замуж, – упрямо произнесла Инга.
Он смотрел на нее властно, и одновременно восхищенно. Странно, но его молодость не проходила. Инга вгляделась и ей стало жутко: волосы попутчика были просто светлыми, а не седыми.
– А если потом никого не найдется? – спросил он.
Она пожала плечами.
К вечеру стало душно, и они открыли дверь. В коридоре никого не было, все уже спали. Она взяла полотенце, зубную пасту, щетку и пошла в туалет. Потом вернулась, стала стелить. Ее попутчик пошел в том же направлении, и она воспользовалась его отсутствием, чтобы раздеться и юркнуть под простыню.
Когда он вернулся, она еще не спала и он почувствовал это. Открыл бутылку лимонада и налил в ее стакан. Она привстала, чтобы взять стакан и услышала прямо над собой:
– Будь осторожна… хорошо? Ты можешь забеременеть, заболеть от кого-нибудь, кто-нибудь может отомстить за твой уход, попросту убить…
Она подняла голову и снова увидела молодого и красивого мужчину. Она уже не удивилась, она привыкла, что их купе – пространство без времени. В свете фонарей, которые мелькали в темноте за окном, освещая его фигуру, он казался исполином. И этот исполин стоял и ждал ее ответа.
– Я не встречаюсь с мужчинами, от которых можно заболеть, – залепетала она, смущенная его близостью и нелепостью этой близости. – К тому же, есть средства… И не так уж и много у меня этих самых мужчин, влюбляться чаще раза в год невозможно…
Он будто не слышал.
– Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Как твоя фамилия? Я буду тебя читать.
– Любимцева.
– Замечательно! – рассмеялся он.
Поезд издал гудок и Инга, засыпая, слушала стук колес – самый любимый ее звук. Это был голос командировок, следующих за ними публикаций, идущих за ними читательских писем. Это был звук неизвестности, в которую она всегда отправлялась с охотой, готовая с радостью принять и хорошее, и плохое, только бы оно впечатляло и дало ей возможность написать что-то новое и интересное. Это был звук будущего, которое дарило ей чудесные встречи и любовь, романы и развязки – все, что наполняло радостью ее бытие и утоляло жажду объять мир. Это был звук, напоминающий, что жизнь не вечна, и минуты вот так же бегут по рельсам, и надобно успеть собрать на себя все солнечные лучи – человеческое тепло самого разного вида: читательское, мужское. Успеть собрать, и затем, входя в ту или иную мужскую судьбу, светить ему, и оставлять кусочек луча в его сердце после своего ухода. Стук колес был звуком непостоянства – вечного движения к новому никогда не успокаивающейся души.
Ее попутчик лежал и думал о том, что время иногда рождает людей, предназначенных друг для друга, со слишком большим разрывом, порой – в века… И это лучше, чем родить с разрывом в пятьдесят лет, потому что ты никогда не узнаешь, что твой единственный или единственная появятся веке в двадцать втором, и не будешь тосковать. А вот если встретишь, когда уже одной ногой на краю бытия…
Так вот, если в поезде времени, следующем в никуда, ты, глядя устало в окно, вдруг выхватишь в толпе лицо единственной своей возлюбленной… Если ты выхватишь взглядом лицо женщины, которая могла бы стать ею, но увы, твой поезд не делает остановок… Если ты видишь, что она, как и положено единственной, узнала тебя и растерялась… Досада, грустное удивление и радость оттого, что ты все-таки видел ее – вот удел пассажира поезда, следующего к конечной станции.
***
Когда она проснулась, старик уже пил чай и шелестел ее газетами. Он деликатно не смотрел, когда она красилась. Купе было залито утренним ослепительно-белым светом. Инга посмотрела на попутчика и увидела… ветерана. Семидесяти пяти лет от роду. Поезд вот-вот должен был прибыть на станцию назначения, и он уже оделся. На пиджаке у него позвякивали ордена и медали. Он поднял голову от газеты и приветливо улыбнулся.
– Кажется, подъезжаем?
– Да.
В последующие полчаса они не произнесли ни слова, а только глядели в окно на проплывающие мимо деревья. Вспомнив было о вчерашнем, она тут же отогнала это воспоминание с досадой, как если бы подумала о чем-то нехорошем. Старик вчера показал себя проницательным и ей казалось, что если она будет подробно вспоминать о том, каким он вчера был молодым, он почувствует это, а это… неприлично, гадко.
Поезд дернулся и замер. Когда в коридоре послышался шум выносимых из купе чемоданов и выходящих из вагона людей, она, взяв сумочку, в нерешительности остановилась… Как прощаться? Невозможно, совершенно немыслимо взять с этим приятным человеком вчерашний тон равных по возрасту людей, но и сказать ему «до свиданья», будто ничего не произошло, было бы трусливо и обидно для них обоих.
– Я рад, что познакомился с вами, – первым начал он и она видела, как сияют его глаза.
– Я забыл сказать вам, что меня зовут Иван Дмитриевич М-в. Я родом из Сибири, там жили мои сосланные предки, вы, конечно, знаете – декабриста М-ва. Может, будете в наших краях… Я, к сожалению, необразован, может быть, вам было неинтересно со мной…
– Мне было интересно с вами, – сказала она.
– Я буду вас читать, – добавил старик. – Я запомнил вашу фамилию.
– Спасибо.
Она опустила глаза и только сейчас заметила, что его ноги выглядят странно.
– Протезы, – пояснил Иван Дмитриевич. – Это я прикрыл свою первую жену, очень ее любил, а она все равно потом погибла. Вы очень похожи на нее. Если бы она выжила, она бы меня потом бросила. Не из-за ног, а просто… Но я бы согласился, только бы жила…
– Разве вас можно оставить? – спросила Инга, задумчиво глядя на него. Потом добавила:
– Оставить, наверное, можно всех. Меня тоже. Но вас можно оставить, только пробыв с вами долго. Значительно дольше, чем с другими.
Она тут же смутилась, ей показалось что волосы у нее на головы зашевелились от сказанного, и бросив «всего доброго», она буквально выбежала из купе, чувствуя спиной его ошалевший взгляд.
– Ну что за молодежь пошла? – в купе ввалился его однополчанин Константин Михайлович Дудко.– Летит стрекоза, не видит никого, а еще прилично одета, чуть с ног не сбила и даже не извинилась. Я уже час тут твоего поезда жду, запоздал ты, братец.
Иван Дмитриевич не отвечал. Он сидел за откидным столиком купе, уронив лицо в руки, и ощущая, как горит оно и ладони. Солнечные лучи капали сквозь его пальцы на столешницу.