Член Союза писателей Москвы. Родился в 1971 году на Кубани, детство и юность провёл на Камчатке, закончил механико-математический факультет МГУ и аспирантуру Московского Государственного Университета леса, учился в Литературном институте имени Горького.
Публикации в журналах «Новая Юность», «Арион, «Знамя», «Эмигрантская лира», «Крещатик», «Октябрь», «Волга», «Новый Берег», «Зинзивер», «Дети Ра», «Литерратура», «Филигрань», и др. Автор семи книг прозы.
Лауреат Волошинской литературной премии и премии журнала Зинзивер». Рассказы неоднократно входили в короткие и длинные списки различных литературных премий «Национальный бестселлер», «Ясная Поляна», «Русский Гулливер», премия имени Фазиля Искандера и др. и переводились на немецкий, китайский и турецкие языки.
Живёт в Алуште.
Содержание
Вместо предисловия
Поэт Мария Затонская попросила меня написать критическую статью об ушедших поэтах Волошинского литературного фестиваля, который проходит с 2003 года уже более двадцати лет в Коктебеле. Я отказался. Во–первых, ушедших поэтов не существует, они живут, если это были поэты. Во–вторых, я не критик, стихи я помню неотчетливо, строки у меня путаются, голоса, произносившие эти строки, перемешиваются, что я о них могу написать критического, к тому же я не филолог, к тому же сказали, что это должно быть не эссе. Отправил Марию Затонскую к поэту и критику Герману Власову, но Герман Власов вернул Марию ко мне обратно.
Волошинский фестиваль организовал Андрей Коровин. Ему помогали. Например, Наталия Мирошниченко, заместитель директора Дома–музея Волошина. Основные участниками были, так называемые, поэты сетевые, поэты круга Рукомоса и ЛИТО Пиитер. Именно они и ездили в Крым читать свои стихи, именно они и подавали свои работы на рассмотрение жюри, высокого ареопага, но всегда, на протяжении всей 22–летней жизни Волошинского фестиваля его участниками также являлись и высокие гости, поэты, создавшие себе имя намного ранее, поэты на поколение старше нас. Им сейчас лет по 70 – 75, кто–то из них уже ушел из жизни, кто–то еще здравствует и активно пишет. Они приезжали, как гости или как члены жюри, они вели свои мастер–классы, они читали с уютной сцены Дома–музея Волошина свои стихи, некоторые вели активный образ жизни, кто–то был затворником.
Вот об этом поколении волошинцев я и хотел в начале написать статью, но в процессе статья превратилась в книгу, а писать я стал не только о старшем поколении, но обо всех, кого помню и люблю, зачастую даже если они и не были на фестивале, но как–то входили в круг любимых мною поэтов, прозаиков, критиков и художников.
Бахыт Кенжеев
Бахыта Кенжеева все любили, и он всех любил. Он был на Волошинском фестивале не менее трех раз. Он относился к тем людям, от которых шел свет, которые собирали вокруг себя читателей и поэтов. Он первый из больших авторов дал свои стихи в журнал Рукомоса «Сетевая поэзия» и всегда любил молодость. Кенжеев и был сама молодость. Открытый, смеющийся, веселый, акынный. Он и читал свои стихи со сцены, как акын. Он в такт двигал левой рукой, покачивался, иногда прерывал свое чтение на глоток воды, и я боюсь, что в его бутылочке была отнюдь не вода. Поредевшие его волосы развевались на ветру. Какой–то иконный ареол образовывали его волосы, они шевелились, они сверкали, а он то ли пел, то ли играл на домбре. Акын, что с него взять.
Когда он читал, то казалось, что вся его эмиграция – это дурацкая ошибка, блажь, чушь. Вот где ты есть, вот где ты нужен, вот где ты живешь по–настоящему, вот где твои настоящие читатели. Они сейчас возьмут тебя на руки, вы купите пару бутылочек розового вина «Монте Руж» и после окончания вечера пойдете к морю, слушать море и чаек, купаться, радоваться, петь, читать стихи. И Кенжеев будет читать стихи, возможно, даже не свои, чужие, великих поэтов прошлого, и мы будем читать стихи, а самое главное Кенжеев без какой–либо позы гениальности будет слушать стихи молодых поэтов, а еще, самое главное, не давать им оценки, потому что акын не может давать оценок, он не критик, он философ, а философу, что стихи, что море, что Коктебель, что сияющая бездна, что ночная набережная – все едино.
Ну и романы. Да были романы. Кенжеева любили женщины (и молодые женщины), это нормально. Свет должен тянуться к свету, а женщины – это свет.
Кенжеев лучше всех из известных мне мэтров понимал слово братство. Ты можешь быть дворником, слесарем, врачом, бомжом, мэром, программистом, блогером, ассенизатором, чиновником, но здесь в Крыму, сочинив пару бессвязных строк, мы тебя принимаем в братство поэтов. Вот тебе татарская шапочка, вот тебе бутылка вина, вот тебе шашлык, вот тебе пара веселых подружек, рапаны и креветки – и ты наш, ты вечно наш, тебе от нас не уйти. Ты нас теперь не бросишь. Ты познал. Ты поэт, пусть и сочинил всего две строки, пусть и приехал на последние деньги, пусть ты валяешься в канаве или спишь в отеле Камелия–Кафа, ты наш.
Кенжеев был наш. И все это понимали, и он это понимал, и он понимал, что жизнь поэта бесконечна, даже если ты написал две строки. Даже если ты ничего не написал. Не важно.
А еще Кенжеев вел мастер–классы и был в жюри.
Валерий Лобанов
После чтения прозы на Волошинском ко мне подошел сухой и задумчивый человек. Лицо его было грустным, но глаза очень теплыми. Он дернул меня за руку и, даже не поздоровавшись, что–то достал из брезентовой сумки. Это была 150–граммовая медицинская мензурка.
– На, – сказал он мне.
Я опешил, но собравшись с мыслями произнес:
– Что это?
– Чистый спирт, – произнес незнакомец.
– Я не пью, – ответил я. К сожалению, у меня был период в лет пять, когда я не пил. Потерянные годы.
Незнакомец удивился. На его лице отобразилась невидимая борьба.
– Бери, – ласково сказал он мне.
– Бери, бери, – еще более ласково повторила женщина, стоявшая за плечом незнакомца. Видимо, его жена.
– Не могу, я не пью, – ответил я решительно.
Незнакомец удивился и расстроился.
Но тут ко мне подбежал Саша Переверзин:
– Ты что, – воскликнул он.
– Чего, – ответил я непонимающе.
– Это же – Валера Лобанов. Последний раз он давал спирт Саше Соколову и Саше Николаенко.
Валерий Лобанов – уникальный русский поэт и читатель, что редко сочетается в одном человеке. Он медик, работал на скорой помощи, сейчас на пенсии. Кроме прекрасных стихов он отличается необычайной бережностью ко всему, что дышит в русской поэзии и прозе.
Валера читает свои стихи, немного наклонившись вперед. Клетчатая рубашка. Седина. Тихая спокойная лирика. Это тот незаметный быт русского человека, когда он сам не знает, можно ли в это верить. А самое главное, что понимает: незаметность – это обыденность.
Со стихами Валеры Лобанова я познакомился благодаря Саше Переверзину. Нотка Георгия Иванова, но это свой голос. Даже не знаю, что Валера сейчас об этом подумает.
А мензурку мне жаль. Жаль мензурку. И спирт жаль.
Алёна Бабанская
Кругом снега, снега, снега, снега
Прозрачны словно патока–нуга.
Поэзия не терпит целеполагания. Если вы проснётесь утром и вас вдруг попросят написать поэму о Братской ГЭС, просто потому что вас очень-очень попросят написать поэму о Братской ГЭС, даже если вас самолётом свозят на эту Братскую ГЭС или даже через всю страну отвезут для закрепления успеха на длинном зеленом поезде, то у вас получится не поэма о Братской ГЭС, а поэма, где вас попросили написать о Братской ГЭС. Стихи возникают тогда, когда вас не просили, стихи возникают от нечего делать, от дуракаваляния, они бесцельны, а раз бесцельны, то вечны, потому что вечное искусство не имеет цели, если только вы не художник и вас не попросили написать портрет знатной аристократической вельможной особы, но и то, если вы большой художник, то даже портрет вельможи у вас будет бесцелен.
Алёна Бабанская из всех известных мне поэтов лучше всех валяет дурака, а если поэт валяет дурака, то ему открыты все поэтические бездны.
Вот он едет по бесконечной снежной тундре и валяет дурака, вот он рассматривает красноперых молчаливых рыб и валяет дурака, вот он выращивает и собирает кубанский сладкий виноград и гонит из него терпкое пьянящее вино, или жует спелые жардиолы и сливы, выплевывая на чернозем крепкие косточки, но он все равно валяет дурака, потому что не валять дурака не может.
Но проблема дуракаваляния в том, что оно незаметно и окружающими зачастую воспринимается, как не дело. Мы же не можем назвать певчую птичку дельным человеком. Певчая птичка на то и певчая птичка, что поёт о чем хочет и как хочет: то есть ни о чем, никак, как ляжет на душу, как захочется, как чувствует, как видит Вселенная и поэтическая судьба, как распорядились Олимпийские боги и Эвтерпа. Внутренняя напряжённая духовная жизнь таких поэтов скрыта от широкой публики, они незаметны, хотя и явственны. Вы не увидите птичек на литературных собраниях и фестивалях, вы ничего не узнаете об их личной жизни, их успехи не будут будоражить заголовки центральных литературных газет, вы не будете смаковать в курилках их куртуазные похождения. Они просто поют, их просто надо читать, их книги надо просто знать, их просто надо любить.
– Ну вот, – сказала мне Алёна и улыбнулась широкой открытой улыбкой.
Я тоже улыбнулся, я не могу не улыбнуться в ответ, когда улыбается Алёна.
Она залезла в сумочку и достала черно-белую квадратную книгу. На обложке было написано «Акустика».
Акустика – это учение о звуках, слышимых человеческим ухом.
Я поднял книгу на уровень глаз и прислушался.
Мы стояли в центре станции метро Китай-город, бежали пассажиры, гудели поезда, уборщики толкали свои моющие гранит машин, было шумно и громко, но я отчетливо слышал, как через эту плотную толстую обложку поёт звонкая птичка.
Алёну я знаю ещё со времен сайта ТЕРМИтник поэзии, где она была редактором, да и сейчас редакторвствует в электронном журнале Формаслов.
Алена хорошая.
Светлана Василенко
В году 2007 в Доме–музее Булгакова в Москве в рамках поэтического салона Андрея Коровина образовался семинар прозаиков. Семинар поэзии–то редкость, а тут семинар прозаиков. Нам выделили комнату за столом, возможно за которым сидел сам Булгаков и мы стали обсуждать свои рассказы. Я, Саша Барбух, Алиса Поникаровская, Виктория Лебедева, Ирина Горюнова, Евгений Сулес, Ганна Шевченко, Евгений Беверс, Юлия Шералиева и еще многие, многие и многие. Руководителем семинара была Светлана Владимировна Василенко. Так случилось, что почти весь этот семинар ездил на Волошинский фестиваль в Крыму, где мастер–классы тоже вела Светлана Владимировна. За 22 года не помню ни одного фестиваля, чтобы Светлана Владимировна на него не приехала и не возглавила прозаические мастер–классы.
Отличительная черта Светланы Владимировна необычайная доброжелательность и точность оценок. В любом тексте она умеет видеть главное и способна помочь и направить.
Светлана Владимировна не раз выступала на фестивале со своими стихами и рассказами. Я люблю ее книгу «Капустин Яр». Столь глубоко сейчас не пишет никто. Молодой писатель открыт ветрам. Ему кажется, что до него никто ничего не писал, а при его жизни, тем более, никто ничего не пишет. Даже сейчас, когда мы живем в информационном буме, тебе кажется, что весь мир сосредоточился лишь на тебе. Такой писательский нарциссизм. Это не так.
Алексей Пурин
Алексей Пурин – главный редактор отдела поэзии питерского журнала «Звезда» – приезжал на Волошинский фестиваль в 2021 году. Огромный задумчивый человек, погруженный в себя. В день его назначенного выступления мы все долго его ждали, но он не смог прийти, и чтения его стихов не состоялось или состоялось, но на другой день.
Пурина мы встретили почти ночью на набережной Коктебеля у кафе «Московское». Он шел с прекрасной незнакомой. Мы – я, Либуркин и Даниэль Орлов – остановили его:
– Это же, это же, это же! – воскликнул я.
– Пурин, – подсказал мне Алексей Пурин.
– Пурин! – воскликнул я.
Мы восторженно загалдели.
– А присылайте свои стихи, – неожиданно сказал нам Пурин.
– Мы не поэты, мы прозаики, – хором сказали мы: я, Саша Либуркин и Даня Орлов.
– Тогда прозу высылайте, – сказал Пурин.
– Вы же ее не напечатаете, – немного обидел я Пурина.
– Почему? – немного обиженно спросил Пурин.
– Вы же Либуркина не печатаете, – сказал я и показал на Либуркина. Либуркин и Пурин были оба из Питера. Либуркин не раз носил свою прозу в журнал «Звезда». Либуркин мечтал о «Звезде».
– Высылайте, высылайте, – сказал Пурин и пошел в ночь дальше гулять с таинственной незнакомкой.
Ольга Ермолаева
С Ольгой Юрьевной Ермолаевой редактором отдела поэзии журнала «Знамя» я знаком очень давно. Лет 20. Для меня это значительный срок. Мы даже как-то раз жили в соседних номерах. Ольга Юрьевна первой из редакторов толстых литературных журналов стала возиться с, так называемыми, сетевыми поэтами, которые сформировались в начале нулевых вокруг Рукомоса, ЛИТО Пиитер и Волошинского фестиваля.
Ездила она на фестиваль неоднократно. Не удивлюсь, что раз десять. Возилась с нами. У нее были прекрасные и доброжелательные отношения с Андреем Новиковым. Посмертная книжка стихов Андрея Новикова «Нерасчетливый наследник» вышла с предисловием с обширным комментарием Ольги Юрьевны. Все чемоданы и сумки Ольги Юрьевны после каждого фестивали были набиты книжками стихов и подборками стихов волошинских поэтов.
Доброжелательный мастер, поэт. Если не ошибаюсь, у нее тоже был как-то вечер стихов на Волошинском.
Существуют замечательные фотографии и видео, как Ольга Юрьевна летит на мотодельтаплане над Коктебельской бухтой. Да-да. Летит на мотодельтаплане.
Если честно за 21 год существования Волошинского фестиваля я так и не решился полетать на параплане или мотодельтаплане.
Ольгу Юрьевну я бы назвал хранителем. Для любого поэта (если это поэт) она готова сделать очень многое, готова возиться с ним и пестовать, собирать стихи, терпеливо сносить все чудачества и странности.
Геннадий Калашников
– Слава, привет, – сказал мне поэт Геннадий Калашников.
– Привет, – ответил я.
Мы стояли у вешалки в Доме-музее Булгакова в Москве после какого-то выступления. Все одевались и собирались идти к Патриаршим прудам немного прогуляться.
– Вот что у меня для тебя есть.
– Что?
Гена порылся в своей заплечной сумке и протянул мне тоненькую книжку. Я подумал, что это стихи. Я люблю стихи Геннадия Калашникова.
– Спасибо, – сказал я и поехал домой в Люблино.
Если я скажу, что сразу дома открыл книгу Калашникова, то это будет неправда. Не сразу. Какое-то время она лежала на подоконнике, а потом в какой-то вечер я ее приметил, раскрыл и ахнул.
Это были не стихи, а проза. В ней голые мальчишки скакали в ночном на конях, слышалось степное пение, всходила луна и сверкали звезды. Это была книга прозы поэта о своем советском детстве.
Геннадий Калашников не только поэт, но и прозаик. Он не раз приезжал на фестиваль в Крым, а на последнем фестивале в Дагестане вел мастер-классы с Анной Гедымин. Стихи его лиричны, полны радости и глубины.
Ната Сучкова
рыбка, рыбка, чудесная рыбка моя,
голубая форель, серебро на солнце,
как не пораниться о тебя,
не уколоться?
В мире поэта Наты Сучковой малый уездный мир стала точкой сборки Вселенной, причем не просто земной вселенной, а Вселенной, как некоего надмирного устройства. Морем стало озеро Неро, а океаном река, на которой рыбачат старики; играют дети, но в воротах стоит ангел с ключами от Рая (апостол Петр?), а не сопливый пацаненок; население этого мирка, то ли божественное, то ли бомжеватое; родственники на погосте спят под смоляными соснами, а не просто лежат в могилах, и кажется сейчас проснутся, воскреснут, встанут из могил по всем канонам русского философа Николая Федорова разбредутся по этому уездному миру по своим нехитрым делам, не вызвав никакого удивления у окружающих. Если все живы, то значит никто и не умер, и их воскрешение вполне естественно.
В таком странном месте на самом деле забудешь, как хлопают двери в ад, и не потому, что знание о нем какое-то смутное, и не потому, что ад и так на земле, и не потому, что рай и так на земле, а от бессознательного обожествления всего сущего, а может и от непонимания того, что же это такое это самое божественное, если мы тут и так живем, как земные боги.
А раз мир идиллический, непонятный и смутный, то и души у всех живущих в этом мирке сродни бабочкам – они летят, куда их несет ветер, по зову сердца, по зову этих, то ли внешних, то ли надмирных обстоятельств, и кажется что все эти обстоятельства созданы не этими самыми душами, а чем-то или кем-то совсем несоизмеримо могущественным, но каким-то расплывчатым и непроявленным, а если и проявляется эта божественная сущность мира, то в совсем обыденных событиях: сбор меда под гудение пчел, белый дым бань, работа, семейные обстоятельства, школа, влюбленность. То ли обитатели не верят в чудо, то ли считают, что их ежедневная рутина в этом ржавом разнотравье божественным чудом и является.
Может это эстетика распада? Да нет, ведь над всем этим миром как музыка небесная плывут какие-то неведомые голоса неведомых существ, а если раскроешь ладонь, то с небес в нее спустится благодать, но почему-то жители этого мира не воздают хвалу Господу, а уверены, что он повинен в создании их мира. И вот возникает вопрос, в чем же вина надмирных сил, если такой мир существует?
Может потому, что обитатели этого мира чуют небесную дрожь, но никого не ждут. И правда, какого второго пришествия ждать, если все и так произошло, если это и есть точка сборки Вселенной, мир после пришествия. Они считают, что небо говорит с ними на чужом языке и чужим языком, хотя вроде ничего дурного или противоестественного жители не делают. Они просто не замечают надмирных сил, они и так сами по себе без внешнего участия едут в рай.
Старухи едут в рай, набилися в автобус,
Водитель ждет старух, кондуктор ждет чудес.
Старухи едут в рай – не очень далеко.
Но тут вдруг в этом Раю лирического героя Наты Сучковой пошел снег. Снег, снег, снег, рай, рай, рай. И все встало на свои места. И язык стал своим, а не чужим, и благодать разлилась естественно и всемирно, и апостол Петр вставил ключ в замочную скважину и щелкнул замком.
С Натой Сучковой я познакомился в конце девяностых в Литературном институте и в двухтысячных на Волошинском фестивале в Крыму, но пересекались мы мало, зато Ната довольно много общалась с моей женой Левиной Леной и один раз даже останавливалась у меня с ночевкой в моей квартире в Люблино.
Ната лауреат премии «Московский счет», «Волошинского конкурса» за книгу «Деревенская проза», на Волошинском фестивале выигрывала поэтический турнир.
Автор многих книг стихов, печаталась в толстых литературных журналах «Новый мир», «Октябрь», «Арион», «Волга», «Дети Ра» и других.
Елена Левина
Елена Левина моя жена. Она пишет стихи и критические статьи, но написала безумно мало. Лена часто была на Волошинском фестивале. Там мы и познакомились. Она лауреат Волошинского конкурса по видеопоэзии.
Жена у меня давно живет заграницей. Из заграницы она мне шлет фотографии. Из Норвегии она прислала лосося. Из Чехии пиво. Из Дублина портрет Джойса. Из Пекина – летающего дракона. Из Израиля – арабов. Из Парижа тоже арабов и Эйфелевою башню. Я ей шлю из Алушты фотографии миндального дерева, которое растет у подъезда нашей квартиры. Миндаль в цвету, зеленый миндаль, миндаль в плодах миндаля, миндаль под снегом, хотя это бывает редко.
– Что ты ищешь? – спрашиваю я жену. Приходит фотография капибар.
– Бразилия? – спрашиваю я.
– Нет Чили, – отвечает она.
– В чем смысл жизни? – спрашиваю я жену и шлю фотографию цветущего в Алуште персика. Приходит фотография обезьян.
– Африка, – пишу я.
– Нет, Берлинский зоопарк, – пишет жена.
– Зачем мы живем, – отвечаю я и шлю фотографию Черного моря на закате. Приходит фотография пингвинов.
– Антарктида, – пишу я.
– Нет Кейптаун, – пишет жена.
Когда-нибудь, когда я совсем состарюсь и мои суставы станут не только хрустеть, но и перестанут гнуться, когда мои волосы не только поседеют, но и выпадут, когда кожа моя из мягкой и влажной превратиться в асфальт, я приеду в Кейптаун, зайду в таверну «Хромой Пью», возьму крепкий старый эль, и морщинистый негр мне будет рассказывать байки о белой женщине, которая здесь была давным-давно, каталась на дельфинах и выдувала чарующие звуки из морской раковины в брызгах штормовых волн под пение опасных сирен.
Дмитрий Мурзин
– Слава, что тебе привезти, – спросил меня в вотсапе Кемеровский поэт Дмитрий Мурзин.
Я задумался, в принципе у меня в Крыму всё есть: Чёрное море, хамса, песчаные пляжи, высокие горы, прозрачные водопады, кот и виноград, рассветы и закаты, яхты, пальмы, девчонки и жена.
– Ну не знаю, – сказал я Диме.
– Ну что, не знаешь, – обиделся Дима.
– А снег у тебя есть, – вдруг спросил я Диму.
– Чего, – переспросил Дима и рассмеялся.
– Снег, – повторил я.
– Слава, – давясь смехом, сказал Дима, – я в Сибири живу, у нас снег утром, вечером, на завтрак, на обед и на ужин, снега у меня завались, ты что снега давно не видел.
Снег в Крыму бывает раз в пять лет. Лежит он восемь минут и тут же тает.
– Привези мне Дима из Сибири настоящий сибирский снег.
– Хорошо, – сказал Дима и снова захохотал.
Дима я знаю давно, с года 1998-го. Мы вместе учились в Литературном институте. Он даже как-то у меня дома был в Москве с двумя миловидными девушками. Девушки были аппетитными и соблазнительными, впрочем, как и всё в молодости. Кажется, ещё Саша Мызников был.
Мы сидели и пили чай, читали стихи, ругали постмодернизм, он тогда был в моде.
Ну так вот. К снегу. Пошёл я и купил 2 килограмма татарской баранины, кинзы, лепешек, картошки, куда без картошки, морковки, сладких помидоров, огурцов, ялтинский лук и стал следить в телефоне за картами, потому что ко мне ехал Дима Мурзин с сибирским снегом. Вот он проехал Москву, вот он проехал Воронеж, вот он проехал Краснодар, вот он проехал Феодосию, а я тушил баранину и ждал Диму с сибирским снегом.
А потом они застряли на Перевале, а потом позвонили ко мне в квартиру, а потом вошёл Даниэль Орлов, Андрей Полонский и Дима Мурзин. И тут в Крыму в апреле пошёл снег, настоящий сибирский снег.
А ещё Дима на Волошинском брал турнир поэтов. Он был королём поэтов, кажется в 2013–ом.
Ганна Шевченко
– Как мой дуб? – спрашиваю я в вотсапе Ганну Шевченко
Ганна шлет мне фотографии дуба. Дуб я посадил лет 12 назад на своем дачном участке в Подмосковье, в деревне Давыдово, который сейчас достался Ганне Шевченко и Сергею Золотареву.
– Большой совсем, – пишет Ганна.
– Ты обещала его не рубить.
– Мы никогда его рубить не будем, Слава, это же твой дуб, – пишет Ганна.
С Ганной, которую я зачастую зову просто Аня, я познакомился на Волошинском фестивале в начале нулевых. Она была совсем юной и приехала из небольшого шахтерского городка. Тогда Аня писала обычные стихи и ни что предвещало, что она вырастит в большого поэта и замечательного прозаика. Ее повесть «Шахтерская глубокая» удостоилась премии имени Фазиля Искандера и престижной итальянской премии «Радуга». Несмотря на актуальное название повести описывается в ней старинная готическая шахтерская легенда о духе шахтера Шубина, который живет глубоко под землей и заманивает в подземные недра неокрепшие человеческие души.
Мой дуб когда-то был совсем тоненьким, с мизинец толщиной, а сейчас это огромное дерево, под которым князю Андрею было бы не стыдно прочитать свой знаменитый монолог.
– У нас в Подмосковье грибы пошли.
– Подосиновики?
– Подосиновики, рыжики, опята, полно просто.
Здесь на юге я лишен радости сбора подмосковных грибов. Виноград собираю, абрикосы собираю, иногда дикий инжир, а грибы высоко в горах, на Перевале. Да и южные грибы сами по себе какие-то странные. В средней полосе я бы прошел мимо и не заметил.
Книга стихов Ани «Домохозяйкин блюз» в миг стала библиографической редкостью и повествует о метафизических глубинах жизни домохозяйки. Борщ сравнивается со Вселенной, а помешивание половником вдруг образует спирали нашей Галактики. Я помню, как Аня выступала со стихами из этой книги в редакции журнала «Новый мир».
Но все-таки в начале у Ани была проза. Ее книга малой прозы «Подъемные краны» вышла в 2009 году. Ранняя проза Шевченко — это абсурдизм в чистом виде, что-то ОБИРЕУТское слышится в ней.
С Аней я много лет ходил на семинар прозы Светланы Василенко в Булгаковском доме, там мы и подружились и сблизились.
Еще у Ганны на даче растет яблоня. В первый раз она дала необычайный урожай сладких огромных поздних яблок. Они висели как стоваттные лампочки на высоченном дереве. Видимо, Аня сварила из них варенье.
На следующий год яблоня не уродила, и Аня с Серёжой спрашивали меня, что же делать. Но что делать, что делать?. Яблони родят не каждый год. Пусть каждый год у тебя Аня выходят и выходят новые книжки.
Ербол Жумагулов
Ербол Жумагулов родился 1981 году в Казахстане, в Алма–Ате и закончил академию туризма и спорта. В юном возрасте он играл в футбол, за ним охотились спортивные школы Реала, Барселоны и Манчестер Юнайтед, но однажды во время большого матча, когда решалась судьба международного кубка во время очередного удара по мячу Ербол понял, что он поэт и стал сочинять стихи. А где надо сочинять стихи? Правильно, в Москве. В 2000 году он приезжает в столицу и приходит в Рукомос, куда легко, под овации всех тогдашних членов и был радостно принят.
Ербол — любимый ученик Бахыта Кенжеева. Они оба казахи, их тянуло друг к другу. Видимо, Кенжеев видел в Ерболе самого себя, только юного. В знаменитом альманахе «Девять измерений» 2004 года, вышедшего в издательстве НЛО, его стихи включены по рекомендации Бахыта Кенжеева.
В Рукомос Ербола отправил тоже Кенжеев. Кенжеев вообще очень тепло относился к Рукомосу. Например, он также отправил в Рукомос замечательного поэта Елену Генерозову, ознакомившись с ее стихами. Не в Вавилон, не в Алконост, а в Рукомос.
Юный Ербол артистично читал свои стихи. Это был жар юности и света, прорыва и порыва, нам всем хотелось его обнять, прижать, тем более, что он был самым молодым из нас. В Москве он, кажется, пытался поступить или даже поступил в Литературный институт, но видимо его не закончил.
Всем нравилось какое–то ироничное и самоироничное начало в стихах Ербола. В 2006 году в Астане выходит книга его стихов «Ерболдинская осень» (какое название!). Примерно в то же время публикуются подборки стихов в толстых литературных журналах: Знамя, Дружба народов, Континент и Октябрь. О-о-о-о-о! Какое это было многообещающее начало, какая слава была у Ербола в начале нулевых. Его любили, и он всех любил. Светлый и звенящий.
На Волошинском фестивале я помню его всегда в круге Бахыта Кенжеева, они по-настоящему дружили и ценили друг друга. А потом Ербол уехал к себе в Казахстан, и наши пути разошлись. Я только иногда вижу его посты и заметки в социальных сетях. Говорят, он написал роман. Говорят, он ушел в кинематограф.
Евгений Никитин
Мы сидели спокойно с Евгением Никитиным в шахматном клубе и играли в шахматы. Я проиграл ему три партии подряд, но на четвертой в клуб вошла толпа китайцев и стала за нами наблюдать. То ли я подсобрался, то ли Женя от активного иностранного внимания опешил, но я у Жени выиграл, а бывает это по большим праздникам. И тут китайцы, кланяясь и что–то бормоча на ломанном английском, подвели ко мне кого-то из своих.
Я спрашиваю Женю (он хорошо знает английский):
– Чего, они, Жень хотят?
– Да вот выбрали самого сильного своего международного гроссмейстера рейтинг 2500 и просят с ним сыграть?
– Они что с дуба рухнули, у меня второй разряд, может ты сыграешь?
– Нет, они так впечатлены твоей последней партией, что просят тебя.
«Ладно», – думаю, – «хрен с вами».
– Только чур я белыми, – говорю, а сам думаю, пойду с какой-нибудь ерунды типа h3, они же все дебюты знают.
Ну и пошел h3. Китайцы аж все задумались, тишина висит страшная, гроссмейстер потом покрылся и стал какие-то свои комбинации проводить, но я в дебюте пешку взял, в миттельшпиле коня у него хапанул и сижу полностью довольный. Партия вошла в эндшпиль и понимаю я, что хваленого китайского гроссмейстера разбил в пух и прах, но только не заметил, как ладью зевнул.
Вот что бы сделал настоящий русский человек, Женя, например, он бы сказал:
– Слава, ты зевнул ладью, переходи, мне такие нечестные выигрыши не нужны, – а китаец молча взял и не поперхнулся. Международный гроссмейстер с рейтингом 2500 выиграл из-за моего зевка.
Сижу красный, злой, вот ведь морда китайская, еще руку жмет и говорит: » Как вы хорошо играли».
В общем сыграл я с ними партий десять. Каждый раз мне давали соперника все слабее и слабее и у каждого я по началу выигрывал, но в конце зевал, то ладью, то коня, то слона.
А под конец меня вообще какой-то замухрышка обыграл. Я ему ферзя зевнул, пока мат в три хода ставил.
Ехали мы с Женей в метро, как оплеванные. Его тоже китайцы унизили. Тоже он им комбинации делал, а эти все наши зевки ловили. Машины, а не люди, без души человеки.
Я не знаю был ли Евгений Никитин на Волошинском фестивале, просто не помню, но мы давно с ним знакомы еще со времен сайта ТЕРМИтник-поэзии, основанным Владимиром Шевчуком и Андреем Новиковым. Мы часто читали с одних и тех же площадок, много пересекались в литературной студии Леонида Владимировича Костюкова (требует отдельного разговора), Женя много печатается в толстых журналах, его первые стихи выходили в журнале «Знамя» чуть ли не в 2004 году, а замечательная и смешная книга «Про папу» вошла в шорт-лист премии «Нос» и, кажется, взяла там читательское голосование.
Женя прекрасный прозаик, поэт и замечательный человек. В году 2011 у него вышла книга прозы совместно с Аленой Чурбановой.
Дмитрий Артис
В Москве на станции метро Римская или даже Площадь Ильича в подвале обычной кирпичной пятиэтажки (вход со двора) расположен маленький театр с двумя небольшими залами на 50 человек и крохотным фойе. Театр называется величественно «Театральный особняк», хотя на особняк совсем не похож. В начале нулевых это было место встречи сетевых поэтов – поэтов сайта ТЕРМИтник-поэзии и Рукомоса. Залы театра были выкрашены в черный цвет, невероятный белый яркий свет освещал сцену и от этого выступления поэтов были похожи на священные действа.
Многочисленные спектакли поэтов и сольные выступления проходили в этих небольших залах, чаще всего в зале правом от входа. Именно здесь и был оглашен знаменитый манифест «Новой буржуазной поэзии» – манифест литературного общества «Рука Москвы». Именно здесь давало свои красочные представления ЛИТО ПИИТЕР, которое до сих пор существует в Санкт–Петербурге. Именно здесь в начале нулевых происходил и бурлила настоящая поэтическая жизнь сетевых поэтов.
Самым театральным поэтом был Дмитрий Артис, его выступления всегда были похожи на небольшие красочные спектакли, что и немудрено, Дима закончил театральный институт. В то же время Дима был директором этого театра и отвечал за многие организационные вопросы.
В году 2009 у Димы вышла книга «Мандариновый сад», книга номинировалась на премию Сергея Есенина, со стихами из этой книги Дима выступал на телеканале «Культура». Стихи Артиса – это всегда стихи мизансцен. В них присутствует явственный конфликт и отображается не только психологическая составляющая, но и связь с внешним миром действия.
В отличие от многих поэтов (а поэт – это зачастую существо асоциальное) Дмитрий никогда не боялся публики. На Волошинском фестивале Дима часто выходил на набережную прямо к памятнику Максимилиана Волошина и читал свои стихи отдыхающей публики. Было в этом что-то от поэтов шестидесятников, которые собирались в Москве у памятника Маяковского и читали свои стихи всем желающим.
В поэзии Дмитрия Артиса существует явственный водораздел – стихи до начала СВО и стихи после начала СВО. Уход на СВО перевернул мир стихов Артиса и придал им совершенно новое и своеобычное звучание. Вторым событием, событием страшным для Димы, стало семейное несчастье с родным сыном. Многие ранние стихи Артиса зазвучали по-другому, приобрели трагичный оттенок, как будто поэт сам предсказал свое будущее.
Дима сейчас один из главных голосов военного направления. Стихи о войне тех, кто был на СВО и тех, кто не был различаются разительно. Так отличаются стихи поэтов, которые были на Великой Отечественной и тех, кто не были.
Алексей Свинухов
– Осторожно, не тряси только, – сказал мне Леша и бережно передал две двухлитровые баклажки разливного жигулевского пива, которые он вынес из знаменитого бара при Самарском пивном заводе.
Я взял баклажки неаккуратно, и пузырьки взметнулись вверх, прямо к горлышку.
– Что ты делаешь, осторожно!
– Чего? – переспросил я.
– Это же ПИВО, а не пиво! – воскликнул Алексей Свинухов, – его вкус меняется от времени, от тряски, от температуры, его нельзя возить в багажнике, это же не пиво, а состояние души! У тебя, Слава, есть состояние души? – спросил Леша.
– Есть, – неуверенно, сказал я.
В 2013 году мы с поэтом Германом Власовым ездили на выступления в Самару. Выступления в Самарском авиационном университете и в Городской библиотеке Тольятти организовали Алексей Свинухов, Эдуард Филь и Ольга Вавилина. Леша и Эдуард прекрасные поэты, Ольга Вавилина культуртрегер.
Ольга и Эдуард также бессменные организаторы Грушинского бардовского фестиваля. Как-то раз я даже у них был в жюри в номинации «Проза».
А потом мы ехали по трассе Самара — Тольятти с Германом Власовым и пили пиво. Это был удивительный напиток, его тонкий и прозрачный вкус менялся от километража и времени. Сначала это была удивительная сладость, потом легкий океанский бриз, потом нам захотелось петь и смеяться, потом жить и любить, а потом появилась легкая насмешливая горчинка.
– Вы верите в переселение душ, – спросил нас Леша, который всю дорогу был за рулем.
– Мы верим, Леша, верим, – хором ответили Леше мы с Германом Власовым и что-то там процитировали, кажется про паучков, бабочек и Платона. И нам вдруг показалось, что настоящая колыбель цивилизации — это русская река Волга, это Средне-Русская возвышенность и что нет ничего более желанного, чем ехать по трассе Самара-Тольятти, и что настоящее переселение душ может быть только в Самаре и только на Волге.
Алексей не раз приезжал на Волошинский фестиваль в Крым и был ассоциированным членом «Рукомоса», его стихи печатались в журнале «Сетевая поэзия». Алексей Свинухов — настоящий богатырь, у него широкие, добрые, богатырские объятия, открытое лицо и добродушный нрав.
Анна Долгарева
С Анной Долгаревой я виделся всего один раз в 2020 году. После возвращения Крыма в состав России она приехала на фестиваль в Дом-музей Волошина в Коктебеле. О Долгаревой мне очень сложно писать, она военный корреспондент и темы СВО главные в ее поэзии, к тому же у нее были личные семейные трагедии, я же никогда на войне не был, более того даже не служил в армии, мне конечно известно общее настроение людей, так как я живу в Крыму, но это недостаточно, чтобы оценивать военные стихи и что-то писать на военные темы. Из феномена поэзии СВО, которая возникла после 2022 года мне ближе стихи Дмитрия Филиппова и Дмитрия Мельникова, я понимаю стихи Дмитрия Артиса, но о чем-то более конкретном мне говорить сложно.
Я был на выступлении Анны в доме-музее Волошина, она была на чтении моих рассказов и как-то очень тепло о них отозвалась. Те стихи, что я слышал у Долгаревой в тот день отличал необычный, настоящий поэтический звук и поэтический же вкус. При чтении Анной стихов невозможно было пройти мимо, я шел по набережной и вдруг услышал, как она читает. Эта странная особенность настоящей поэзии именно звучать и отличает стихи Анны. Настоящая поэзия на подготовленного читателя действует, как мелодичный звон колокольчика. Сначала ты слышишь это легкое позвякивание, потом ты начинаешь улавливать мелодию, потом растворяешься в ней, а потом еще долго она звучит в твоей голове, и ты не можешь от нее избавиться даже усилием воли. Блок это называл гулом, Мандельштам выпрямительным вдохом. Поэзия Долгаревой – это выпрямительный вдох.
Бог говорит Гагарину: Юра, теперь ты в курсе:
нет никакого разложения с гнилостным вкусом,
нет внутри человека угасания никакого,
а только мороженое на площади на руках у папы,
запах травы да горячей железной подковы,
березовые сережки, еловые лапы,
только вот это мы носим в себе, Юра
Долгарева легко ведёт разговор с высшими силами и не боится этого, что, видимо, является отличительной чертой ее стихов. Выход за грань отношений человека с человеком в отношения человеком с высшими силами легко преодолевается ею в своих стихах, и вот уже вертушка становится крестным знамением, а Белка и Стрелка зависли над бездной неизведанного, как ангелы.
Я не знаю, куда может завести эта небоязнь Долгареву и можно ли поэту так прямо общаться с этими странными высшими силами, но у каждого свой путь, а путь поэзии Долгаревой это путь настоящего поэта.
Стихи ее можно найти в ее же собственном паблике, куда всех и отсылаю. Также она много публикуются в различных СВОшных каналах.
Я не помню была ли Анна дипломантом в 2020 году (стала лауреатом в 2022 подсказывают мне) , но вот в этом она точно с Андреем Коровиным ездила в Красноярск и была там, кажется, победителем. Пожелаем Анне оставаться с высшими силами до конца и звенеть колокольчиком.
Возможно продолжение…