Член Союза писателей России. Родился в 1973 году в городе Калининграде Московской области, ныне город Королёв. Образование: ГИТИС/РАТИ (продюсерский факультет) и Литературный институт им. Горького. Двадцать пять лет отдано театру: прошёл все ступени от курьера и администратора до директора и соучредителя.
В 2011 году оставил театральную деятельность и ушёл на вольные литературные хлеба. Написано и поставлено двенадцать пьес, которые идут в российских и зарубежных театрах. Больше семидесяти публикаций в легендарных изданиях: «Дружба народов», «Новый мир», «Литературная газета», «Юность», «Новая юность», «Интерпоэзия», «Нева» и т.д. Лауреат Международного Грушинского Интернет-конкурса, а также многочисленных национальных и международных литературных премий в номинациях «литературная критика», «драматургия», «поэзия».
Принимал участие в защите жителей Донбасса в составе подразделения специального назначения «Ахмат». Автор книги «Дневник добровольца». Награжден медалью «За храбрость».
Живёт в Москве.
Содержание
«С миру по строчке…»
стихотворения
С миру по нитке – и будет стежок
С миру по нитке – и будет стежок,
с миру по строчке – напишешь стишок,
с миру по теме и можно к поэме
самый широкий добавить штришок.
С женщины каждой – по ласке одной,
с каждой дороги – вернуться домой.
Как ни ругаюсь, всегда под ногами
крутится, вертится шарик земной.
С друга – монетку, а с недруга – две.
Все, как один, растворимся в траве.
В солнечном свете поднимется ветер,
будто несчастья в моей голове.
Пусть голосит распечатанный рот,
как на гулянке предвечный народ,
лишь бы, покамест со всеми ругаюсь,
шарик земной совершал оборот.
Жахало и пенилось в ушах
Жахало и пенилось в ушах,
спали штабелями в блиндажах,
кипятили снег на зажигалке
и, смеясь, пристреливали палки.
Положив под голову клешни,
матерились хуже алкашни.
Трудно разговаривать культурно,
посчитав потери после штурма.
Забирали улицы, мосты,
базы, укрепления, посты
у проворовавшегося гада.
Всё свое — чужого нам не надо.
После боя, смазав калаши,
в женщинах не чаяли души,
байками затравливали ночи
и домой хотели… Но не очень.
Как самый честный человек
Как самый честный человек
скажу в поклоне мудром:
я первый раз увидел снег
сегодня ранним утром.
Мне говорили, что зимой
он часто выпадает.
Я в это верил, головой
кивал, и ждал – годами.
Но снега не было, никто
не знал, куда он делся.
А я всё ждал, купил пальто
и хорошо оделся.
И вот, когда уже совсем
надежды не осталось,
явился он во всей красе,
как радостная старость.
Я будто вымолил судьбе
счастливую концовку:
снегурку вылеплю себе
и вставлю ей морковку.
Потому что пусто, печаль изустна
Потому что пусто, печаль изустна,
отделив поэзию от искусства,
объявлю вам над пепелищем сна
торжество извилины ремесла,
и такой накатит под горло катет,
что срифмую даже крылатый катер,
одиноко бреющий там — в снегу.
Мастерство пропил бы, да не могу.
У кого-то блоком проблемы с богом,
у меня же муза всегда под боком:
перебрав моторчик, наполню бак,
заведусь, как будто сходил в кабак.
Куда бежать
Куда бежать,
когда — тебе приснившись
вот этой ночью, этой вот зимой —
не ощущаю радости всевышней
и гордости не чувствую земной?
Каким галопом
вспенивать сугробы,
какие посетить монастыри,
шатаясь и расшатываясь, чтобы
хотя бы вера грела изнутри?
Пока ты спишь,
пока ещё настенных
светильников не вспыхнули бока,
пока ты спишь и видишь сон пока,
я по другую сторону вселенной
лежу в обычной позе неизменной,
разглядывая контур потолка.
Целый день у тебя под балконом
Целый день у тебя под балконом
простоял, как во льдах кипарис,
думал, выйдешь курить и поклоном
поприветствуешь мой героизм.
Колосилась крещенская стужа,
вдоль сугробов мела, семеня.
Пусть я буду три раза простужен,
лишь бы ты заценила меня.
Не такой уж значительный подвиг,
просто делаю всё, что могу.
Приплюсуй: ананасы – на полдник,
а на ужин – мясное рагу;
если выйдешь, надев полушубок,
сигаретку сминая в зубах,
будет ночью лирический Шуберт,
а с утра беспощаднейший Бах.
То ходил, то стоял неподвижно,
то скулил, как затравленный зверь,
только за день ты так и не вышла,
потому что не куришь теперь.
Есть комната, и в комнате — она
Есть комната, и в комнате — она,
ты рядом с ней, и всё — по воле Божьей.
Облокотится жёлтая стена
всем телом на целующихся. Позже.
Не в этот миг, чуть позже, недалёк
тот час, когда с отчаянностью беса
обрушится бетонный потолок,
придав стене значительности, веса.
Котёл земли, приподнятая крышка
небес и пар, стремящийся во тьму, —
невнятное и, в то же время, слишком
простое окончание всему.
Едем на раздолбанных Камазах
Едем на раздолбанных Камазах,
тишину колёсами размазав,
в сторону вчерашнего ристалища
забирать погибшего товарища.
Он один лежит на поле боя,
всматриваясь в небо голубое
белыми, как облако, глазищами,
не двумя глазищами, а тыщами.
Едем по колдобинам и пашням
за как будто без вести пропавшим,
чтобы от прекраснейшего воина
было хоть чего-то похоронено.
У Бога за пазухой тесно
У Бога за пазухой тесно,
и всё-таки лестно, поди,
пластами слоёного теста
лежать у Него на груди.
Забыться, отринув печали,
не ведать земной суеты,
когда упадают ночами
с небес ледяные цветы.
Его аккуратные Длани
любого к себе приберут.
Каких ещё надо желаний
святому и грешнику тут?
Научись молиться моим богам
Научись молиться моим богам:
для начала медленно, по слогам,
округляя рот, расправляя плечи,
постигая смыслы печатной речи.
Всё быстрее, мягче, в конце концов
уберёшь в сторонку молитвослов
и, слегка сбиваясь, за фразой фразу
повторишь на память. Конечно, сразу
не сумеешь, но не гневи богов,
если спать пойдёшь, не увидишь снов,
потрудись ещё, перечти и снова
отведи глаза от молитвослова.
За печатной речью не виден край,
научись молиться, потом – ругай,
разучи молитвы, потом – суди
до морщин, до судорог, до седин,
до потери пульса, до кома в горле,
остановки сердца, удушья, астмы…
Верю: нету богов покорней,
знаю: боги мои всевластны.
Над опустевшим переулком
Над опустевшим переулком,
где даже ветер недвижим,
взлетим, душа моя, покурим
за неудавшуюся жизнь.
Нам будет радостно и больно,
Пленённы будем и вольны
разрезать небо голубое
до основания луны.
Оставим прошлое, помянем.
Печаль от сердца отлегла.
Последний раз играет пламень
в размахе нашего крыла.
Вот этот лес, остывший к ноябрю
Вот этот лес, остывший к ноябрю,
уставший за год,
оставил куст рябины воробью –
горчащих ягод,
перетряхнул опавшую листву,
вздыхая тяжко,
и разошлась тропинками по шву
его рубашка.
Как воробей, продрогший на ветру,
лишённый веса,
я в эту зиму снова не умру,
гнездясь у леса,
где пролетарским хлебом на крови
горчит рябина,
благословенна, что ни говори,
неистребима.
Слова, бегущие в закат
Слова, бегущие в закат,
сорвутся с языка
быстрее света во сто крат,
белее молока:
легко, спокойно, хорошо,
прилив душевных сил,
всё потому что день прошёл
и вечер наступил,
всё потому что в животе
пластинка пастилы,
а мысли, как бы ни вертел,
со всех сторон милы,
всё потому что ночь близка,
и жить на кураже
никто не требует пока,
точней сказать, уже.
Нюансы — наше всё
Нюансы — наше всё.
Для писателя нет ничего
важнее нюанса.
Пишем ли мы
о тефлоновой бабочке,
скользящей по ветру,
или о ратном подвиге
русских воинов —
нельзя забывать о нюансах.
Чем больше мелких деталей,
тем объемнее картина.
Но есть нюанс.
Только с ним картина
обретает истинный смысл.
Можно потратить
множество знаков,
устремляя вдохновение
в сторону мира во время войны.
Можно любить живые цветы,
можно искусственные.
Нюанс в том,
на чьей земле растут первые
и в чей венок вплетают
вторые.
Тот возраст, когда каждый час на счету
Тот возраст, когда каждый час на счету
и каждый поступок подводит черту,
и все же, не помня об этом,
чудишь, как мальчишка с приветом.
Ах, сам я с таким же изгибом ума,
влекут меня разом тюрьма и сума,
да только суровый полтинник
отвешивает подзатыльник.
Он будто приставлен за мной наблюдать,
как строгий отец и жестокая мать,
обложит стальными брусками
и ночью гулять не пускает.
По тихим приютам, по злачным местам —
он ходит повсюду за мной по пятам,
прикинется въедливым троллем
и держит меня под контролем.
Но я оторвусь на финальной прямой,
останется только, простившись со мной,
в таком же навязчивом стиле
сидеть у меня на могиле.