Поэт, писатель. Родился в 1972 году. По образованию — математик. Предприниматель.
Публикации в печатных изданиях на настоящий момент времени: циклы стихов в журналах и альманахах «Prosodia», «Слово/Word», «Перископ-Волга», «Дегуста», «Нижний Новгород», «7 искусств», «Клаузура», «Русский колокол», «Русский альбион», «Русское поле», «Русло», «Золотое Руно», «Новая Литература», «Зарубежные задворки», «Русский переплёт», «Великороссъ», «Камертон», «Тропы», «Новый енисейский литератор», «Фантастическая среда», «Айсберги подсознания», «Русское вымя», «Фабрика Литературы», «Точка зрения», «9 муз», «Арина», «Littera-Online», «Поэтоград», «Вторник», PS. Лауреат конкурса «Золотое перо Руси». Шорт-лист конкурсов «MyPrize 2024», «Мыслящий тростник».
Автор книг «Повести в стихах», «Сказки с другой стороны», «Нечетные сказки».
Живёт в Москве.
***
Последними словами Василия Львовича Пушкина были: «Как скучно пишет свои статьи Катенин». И не поспоришь. Такой унылый ригоризм кого хочешь в могилу сведёт.
Странно, что Катенин, не допускавший юмора в свои произведения, в жизни был человеком остроумным, иногда даже во вред себе. Сохранился такой анекдот: во время полкового построения, заметив заплатку на мундире одного из солдат, великий князь Константин спросил: «Это что? Дыра?» Катенин тут же нашёлся: «Никак нет, это заплатка, и именно затем, чтобы не было дыры, которую Ваше высочество заметить изволили». Шутка стоила Катенину военной карьеры.
Как деление политических сил на «правые» и «левые» давно утратило свою изначальную однозначность: да – да, нет – нет, а остальное от лукавого, так и деление литераторов на архаистов и новаторов стало сиюминутным и необязательным. Не субстанция, но акциденция.
Политически «левые» – в частности, декабристы – ассоциируются с новаторством в литературе. Катенин был членом «Союза спасения» и строгим архаистом.
Постановка «Поликсены» привела Озерова к гибели, а Катенина – к высылке из обеих столиц. Озеров сочинил лучшую в русской литературе классическую трагедию, а Катенин устроил скандал на её представлении.
Серьёзность литературного дара не соответствовала человеческой взбалмошности Катенина. Но ведь полного соответствия между человеческим и литературным началами можно ожидать либо от гения, либо от графомана. Вот Пушкин и граф Хвостов – те были естественны во всех своих проявлениях и все противоречия умудрялись обращать себе на пользу.
Балладу «Ольга» – перевод баллады Бюргера «Ленора» – Катенин писал в пику Жуковскому, в чьей интерпретации баллада явилась двояко: как «Людмила» и как «Светлана».
Если и была в доводах Катенина какая-то теоретическая правота, то она была напрочь дискредитирована практической неуклюжестью перевода. Возможно, Катенин не считал неуклюжесть таким уж грехом, даже, напротив, пытался противопоставить её гладкости и плавности слога Жуковского. Но уж слишком он в этом противопоставлении преуспел. Кажется, что автор просто не умеет писать стихи. Между тем, это не так: Катенин – всё же поэт, но вот к «Ольге» его поэзия не прикасалась. И не важно, по принципиальным причинам или так…
Катенин пытался вернуть языку баллады его якобы природную народность и грубость, но пытаться получить русскую народную балладу, переводя балладу немецкую, идея странная и заранее обречённая на неудачу.
Казни столп; над ним за тучей
Брезжит трепетно луна;
Чьей-то сволочи летучей
Пляска вкруг его видна.
А вот «сволочь летучая» – это хорошо, – единственное стоящее четверостишье в невероятно растянутой – тут спасибо Бюргеру – балладе. Но даже «сволочь» не спасает следующих строк:
Сволочь с песнью заунывной
Понеслась за седоком,
Словно вихорь бы порывный
Зашумел в бору сыром.
Как неуклюж этот «быпорывный» вихорь…
Что ни говори, но в литературе есть свои элементы развития, прогресса. Если бы «Ольга» была написана до «Людмилы» и «Светланы», то труд Катенина не оказался бы бесполезным, это был бы этап развития русской баллады. Но после Жуковского?! Это даже не пародия…
Наверное, народность в литературе – это не писать на народном языке, а создавать народу язык, который он посчитает своим, создавать литературу, в которой народ узнает самого себя. Жуковский, который к «народности» был вполне равнодушен, вошёл в язык, в культурный код.
Нарочно быть народным поэтом сложнее, чем стать им по воле случая.
Там наш Катенин воскресил
Корнеля гений величавый, –
писал Пушкин. И не сразу понятно, что, может быть, это не тот Корнель. Катенин перевёл трагедию Тома́ Корнеля «Ариадна». А вы всё: Сид, Сид…
Катенин в литературе жил своим умом. Только так можно объяснить, что после переливчатых терцин Пушкина появился катенинский вариант перевода «Ада», где Данте спотыкается на каждом шагу, на каждой терцине.
Катенин писал в воспоминаниях о Пушкине: «он сознавался в ошибках, но не исправлял их». Дело тут не только в потрясающей скорости развития пушкинского гения, – где уж там ему было углядеть далёкое вчерашнее прошлое, так змея с недоверием и удивлением оглядывается на сброшенную кожу: «неужели это всё моё?» Любому поэту не следует исправлять ошибки, подсказанные доброжелателями. Лотман писал о «поэтике противоречий», шире и правильней будет назвать: «поэтика ошибок».
Так Лермонтов, когда ему объяснили, что «из пламя и света» – оборот, совершенно невозможный для русской грамматики, на минуту призадумался, а потом махнул рукой: мол, печатайте так, как есть. Еже писах – писах.
Отсутствие таких осознанных, но неисправленных ошибок и лишает поэзию Катенина подлинного размаха, глубины.
В тех же воспоминаниях Катенин писал: «Гость встретил меня в дверях, подавая в руки толстым концом свою палку и говоря: «Я пришел к вам, как Диоген к Антисфену: побей, но выучи»». Надо было очень постараться, чтобы воспринять пушкинские слова всерьёз. Катенину это совершенно удалось.
Критические мысли Катенина о Пушкине таковы:
«Борис Годунов» стоил автору труда, он им дорожил; несколько промахов, которые легко бы ему поправить, если б только заметил, – грех небольшой; отдельно много явлений, достойных уважения и похвалы; но целого все же нет.
Пушкинский подход, решительно отказавшийся от трёх классических единств ради единства настоящего – единства поэзии и истории – был непонятен и чужд Катенину.
…но всего непростительнее «Песни западных славян». Тут не одна вина, а две: 1-ая – поддельный товар, восковые бусы почел за жемчуг, 2-ая – узнав, что сию Иллирийскую старину сочинял от безделья на даче француз Мериме, своего перевода не бросил в огонь.
Казалось бы, странно, что Катенин не смог оценить того слияния новаторства и архаики, к которому сам так стремился, но далеко было кулику до Петрова дня, а вот Пушкину оказалось рукой подать.
А что до источников поэзии, то тут от поэта требуется изрядная нечувствительность к недостойному и недостоверному. Ахматова ещё не написала: «Когда б вы знали, из какого сора…», но мысль уже витала в воздухе.
Пушкин, когда узнал об авторстве Мериме, только развеселился.
И на замечание Катенина о возможной невиновности Сальери Пушкин отшутился.
Проза Пушкина тем только хуже его стихов, что проза…
Если где в своих критиках Катенин и напишет остроумно, то, кажется, исключительно по недоразумению.
Он опоздал родиться – и своим характером и образом мыслей весь принадлежит XVIII столетию. В нем та же авторская спесь, те же литературные сплетни и интриги, как и в прославленном веке философии, –
писал Пушкин Вяземскому о Катенине. Предполагаю, что действительно живи Катенин в XVIII столетии, нашёлся бы другой прозорливый поэт, который бы заметил его неуместность уже в XVIII веке.
Не только баллада «Ольга», но и всё остальное, написанное Катениным, сделано как будто в доказательство того, что умный человек, постигший литературу и её законы, просто обязан писать хорошо. Талант – это придумка романтиков, а серьёзный человек пишет, как положено, чтобы получилось, как задумано. Творчество – процесс поступательный и серьёзный. Удивительно, что при таком подходе в некоторых стихах Катенина всё же оказалась живая поэзия.
И из такого сора…
Катенин – поэт умственный. Пушкин куда умнее Катенина, но умственным поэтом его не назовёшь.
В своих воспоминаниях Катенин то и дело поучает Пушкина. Вряд ли он бы посмел так при жизни и в лицо.
Пушкин, впрочем, тоже поучал Катенина:
Послушайся, милый, запрись да примись за романтическую трагедию в 18-ти действиях (как трагедии Софии Алексеевны).
Пушкин имеет в виду известный отзыв о трагедиях царевны Софьи: «Царевна могла бы сравниться с лучшими Писательницами всех времен, если бы просвещенный вкус управлял ее воображением». Переводя с царедворского на русский: царевна была бы хорошей писательницей, если бы умела хорошо писать.
Совет получился несколько издевательским.
Чего-чего, а просвещённого вкуса у Катенина было хоть отбавляй. И не худо бы убавить! Трагедия, которую написал Катенин, была сделана по правилам, то есть состояла всего из пяти действий, и уж никто никак не мог упрекнуть её в романтизме. И тут тоже самое, что и с балладой «Ольга»: появись «Андромаха» лет на десять, двадцать раньше, она бы тоже не вошла в русскую литературу, но хотя бы могла войти в её историю. Но поставить такую пьесу в 1827-м году – это было просто смешно и совсем ни к чему. Даже неизбалованная петербургская публика осталась равнодушна к зрелищу, имеющему в виду быть душераздирающим.
Всё есть в «Андромахе», только трагедии нет. Если можно представить себе трагедию бездействия, то это будет «Андромаха»: герои говорят, препираются, готовы решиться на рукопашную – всё спорят, следует ли убить или пощадить сына Гектора и Андромахи Астианакса. И всё это на протяжении пяти действий, пока бог, которому очевидно, что дело никак не идёт к развязке, не мечет гром из своей машины, убивая несчастного мальчика.
Пьеса написана ровными безупречными стихами, запомнить которые невозможно. Думаю, актёрам приходилось целиком и полностью полагаться на мастерство суфлёра.
Катенин резко выделял «Евгения Онегина» из остального творчества Пушкина, что одновременно и правильно, и неправильно: «Евгений Онегин», «Медный Всадник», «Борис Годунов», «Маленькие трагедии» находятся на таком уровне, что сравнивать их невозможно, определить лучшее пушкинское произведение нельзя. Вместе с тем главным и лучшим текстом всей русской литературы является «Евгений Онегин».
И пел у огней для друзей-молодцов
Про старые веки и роды.
Суровый Катенин не простил Пушкину его верноподданных «Стансов» и вывел его в стихотворении «Старая быль» в виде греческого поэта-скопца, воспевающего славу князьям и иным владыкам мира сего. В качестве дополнительной насмешки и чтоб никто уж точно не усомнился в адресате, основной текст стихотворения явно подражает стилю «Песни о вещем Олеге».
Пушкин в своей рецензии на Катенина отметил между прочим: «Старая быль, где столько простодушия и истинной поэзии».
7 января 1833 г. Пушкин и Катенин были приняты в члены Российской Академии.
Как лебедь восстает белее из воды,
Как чище золото выходит из горнила,
Так честная душа из опыта беды…
Опыта беды у Катенина было достаточно, а душа у него была редкостной честности.
Русская литература усилиями Карамзина, а потом Жуковского повернула русский язык к славянскому задом, а к французскому – передом. Усилия адмирала Шишкова повернуть по-старому, как мать поставила, были неуклюжи и неумны. Публику они только потешали: подумайте только – не «калоши», а «мокроступы». Но глупость приверженцев не умаляет достоинства идеи.
И вот нашлись люди не чета Шишкову – умные и талантливые, которым русско-французский пришёлся не по душе и которые захотели языка народного. Это были младоархаисты: Грибоедов, Кюхельбекер и их главный теоретик – Катенин. Насколько им удалось? Отчасти удалось. Возможно, именно влияние их мыслей привело Пушкина к стилю некоторых сказок, стилю «Песен западных славян». Во всяком случае, русский язык несколько отрезвел, отучась от неумеренного потребления шампанского.
А зов мой и к старым и к новым певцам,
Ведь старое было же ново.
Но сам Катенин умудрялся писать так, как будто это никогда не было ново. Катенинский дар несчастного свойства – он не привлекает зрителей, не привлекает слушателей; лирические стихи и драматические опыты Катенина можно и должно ценить, но как их полюбить? Я не знаю…
Катенин, наверное, единственный в русской литературе пример чистого эпика: его «Мстислав Мстиславович» и «Инвалид Горев» – великолепные образцы высокого жанра, приспособленные к отечественным реалиям. Только в эпосе Катенин равен сам себе, только в эпосе он говорит собственное слово.
«Мстислав Мстиславович» написан стихами различных размеров, что было смелым и удачным опытом, смутившим, однако, большинство критиков. Для того чтобы прослыть в русской литературе за новатора, единственное, что необходимо, так это самому считать и называть себя врагом традиции, на реальные заслуги никто не смотрит.
«Инвалид Горев» – история пленного солдата, написанная с поистине эпическим охватом исторических событий и вниманием к мелочам. Байроновский «Беппо», перенесённый на русскую почву, но без тени юмора, а даже с какой-то назидательностью.
Литературная судьба Катенина была если не «опытом беды», то опытом неудачи. Несправедливой неудачи. Всё у него получалось как-то не вовремя. Даже его лучшие тексты не прозвучали по-настоящему. Столько усилий…
А вот идеи Катенина так или иначе повлияли на Пушкина, в большей степени – на Грибоедова. Хоть так смог оставить след в русской литературе.
Самого Катенина хуже, чем забыли – его биографию написал Захар Прилепин.