Поэт и частично переводчик. Родился 14 ноября 1956 года в Москве. Закончил Московский институт электронного машиностроения. В 1990-е годы – автор и соведущий передачи о поэзии «Белый лист» на радио России.
Лауреат и победитель Открытого Чемпионата Балтии по русской поэзии (2012, 2013), победитель Кубка мира по русской поэзии (2021), финалист конкурса «Заблудившийся трамвай» (2018).
Публикации в журналах «Аврора»», «Дети Ра», «Зинзивер», «Этажи», «Плавучий мост», «Южное сияние», «Новая реальность», «Формаслов», «Витражи» (Австралия), «Времена» (Бостон), «Книголюб» (Казахстан), «Литературный Иерусалим» и других.
Автор двух книг стихов. Произведения Александра Спарбера входят в состав Антологии русской поэзии, издаваемой Российским Союзом писателей.
Живёт в Москве.
Содержание
«По зёрнышку…»
стихотворения
Конькобежный блюз
Я однажды лежал на спине, то есть лицом наверх,
и храпел, по утверждению моей жены, как маленький фейерверк,
тогда явились, пришли ко мне Ард Схенк и Кеес Феркерк,
передо мной, как лист перед травой – Ард Схенк и Кеес Феркерк.
Они сказали: привет, братан, а может быть, старина,
ты храпишь во сне, это факт, но то не твоя вина,
давай, теперь повернись на бочок, скинь с плеч своих лишний груз,
а мы, давай, сыграем тебе свой конькобежный блюз.
И взял Ард Схенк в руки трубу, а Кеес Феркерк – тромбон,
и на рояле им подыграл Майер, что Фред Антон,
запели они по-голландски про море, где плывёт голубой нарвал,
а Фёдор Антонович Майер по-норвежски им подпевал.
Я смотрел Олимпийские игры в 68-ом году,
по yellow телевизору «Старт-3» в 68-ом году,
и вы, что читаете в этот момент данную лабуду –
большинства из вас еще не было в 68-ом году.
А они все играли мне свой блюз лап-тап-типу-ту-ду,
играли лап-тап-типу-ту-да лап-тап-типу-ту-ду,
я смотрел Олимпийские игры в 68-году,
но ничего не помню оттуда, только сущую ерунду,
только их имена, которые как музыка, как тромбон или как мечта,
баб-эль-мандебский пролив, торричеллиева пустота,
они засели в моём мозгу и не выйдут уже никогда,
засели в моём мозгу там-пам типу-ту-да.
Ни событий, ни дат, ни лиц не держит моя голова,
только имена, названия, слова, слова, слова, слова, слова,
и слова эти дуют и дуют в свою дуду,
роют норы в земле, прорастают, бегут по льду,
и вот уже Ард Схенк машет крыльями, словно стерх,
Кеес Феркерк строит дом себе в стиле фахверк,
что касается Майера, того самого, который Фред,
то он наклоняется и бормочет какой-то бред:
«Хоть ты, сынок, не умеешь стоять на коньках ни черта,
и в голове у тебя торричеллиева пустота,
и вообще это не совсем голова, а скорее ночной горшок, –
но когда ты проснёшься, напиши стишок о словах,
то есть о нас стишок».
Офелия спит
Он спал, и Офелия снилась ему
(Георгий Иванов)
Офелия спит а над ней проплывают
внимательных рыб осторожные стаи
плывут и плывут и плодят отраженья
Офелия спит — их беззвучны движенья
Офелия спит и осока густая
неслышно сквозь тело её прорастает
и стебли густым наливаются соком
Офелия спит превращаясь в осоку
Офелия спит ей Италия снится
где кормит и кормит младенцев волчица
на каменном ложе на галечном ложе
Офелия спит и проснуться не может
Но рыбы но звери но травы…
Зародыш
Когда я был фасолинкой, когда
я состоял из хрящиков медовых,
полупрозрачных, мягких, бестолковых;
когда вокруг меня была вода,
точнее, воды, воды… я парил в них,
качался, плыл… и соком материнским
моё переполнялось существо —
тогда, наверно, было хорошо мне,
тогда и был я счастлив…
Но не помню,
не помню, к сожаленью, ничего.
Карета
Когда – какой-нибудь зимой –
все наконец умолкнут споры, –
неслышно явится за мной
карета-мягкие рессоры.
Она помчит меня туда,
Где ни жестоких нет, ни слабых,
на поворотах и ухабах
покачиваясь иногда.
И будет снег, и будет смог,
и ночь, и стук копыт по насту:
— Как жил ты,
как ты жил, сынок?
Как жил,
как жил,
как жил без нас ты?
В покрытой корочкой душе
такая вдруг пробьётся мякоть,
что мне захочется заплакать…
Но не получится уже.
Этот лепет травы
Там на ином, невнятном языке
Поёт синклит беззвучных насекомых…
(Николай Заболоцкий)
Этот лепет травы…это там, под травою — ты слышишь —
удлиняются корни, ломая комочки земли,
в лабиринтах, сопя, бродят сонные тёплые мыши,
и, с работы спеша, всё шуршат и шуршат муравьи.
Эта музыка…
Рыла задрав, дуют в трубы и горны
виртуозы-жуки; уховертки поют о любви
и играют на скрипках; а рядом, в пещерах просторных
распевают мокрицы слезливые песни свои.
Там, наверное, и для меня приготовлена полость:
охраняют её до поры муравьиные львы –
чтоб, как время придёт, окончательно вплёлся мой голос
в этот хор земляной и в младенческий лепет травы.
Непрерывная жизнь
Это снова зима. Не успеешь вздохнуть – и пришла.
И тогда на земле утвердится лишь чёрное с белым:
снег опустится вниз – и закроет цветные тела
кристаллическим телом.
Это просто вода, посмотри, это просто вода,
лишь на краткое время принявшая форму кристалла;
непрерывная жизнь все равно проникает сюда,
чтоб начать всё сначала.
Это просто река, это просто такая река,
и по ней мы плывём и плывём, то вперед, то по кругу,
словно пара мальков, нет, скорее, как два пузырька,
прижимаясь друг к другу.
И когда мы с тобой, наконец, превратимся в одно –
так, что поодиночке никто нас уже не отыщет, –
то возьмём и тайком на речное опустимся дно,
и паук водяной
обустроит жилище.
Предвесенний сонет
А только и осталось, что смотреть.
По зёрнышку клевать подобно птице.
За сим, пожалуй, стоило родиться,
а может, нет.
Уже почти на треть
день увеличился. И хищники, и жертвы,
поближе к солнцу выдвинув тела,
так жаждут наступления тепла,
как будто бы и впрямь они бессмертны.
Банально, скажете? Банально, Боже мой!
А я с работы двигаю домой,
переставляя рычаги упорно,
и вижу, как спикировав с ветвей,
из чуть подмёрзшей лужи воробей
водичку пьёт и прочищает горло.
А я хотел произносить слова
А я хотел произносить слова
из белого пупырчатого света –
я, кажется, их даже слышал где-то –
блаженный мох, певучая трава.
А я хотел бродить, где пузырьки
висят и дышат на прозрачных стеблях,
и падают, и, насыщая землю,
всплывают на поверхности реки.
А я хотел… А впрочем, всё пустое.
Бессмысленно. И ничего не стоит.
Слова, стихи – такая ерунда.
И главное – я знаю, знаю это.
… Но, может быть, я попаду туда –
где всё преображается; где лето
звенит, и слово состоит из света,
свет – из пупырышков, из пузырьков – вода.
Утренняя бормоталка
пока онемелое тело решает – живой или нет –
ты видишь пронзительно-белый едва народившийся свет
и внутрь паутинного сада заходишь а там на свету
слепые усы винограда ощупывают пустоту
а корни тихонько-тихонько бормочут ребята ползём
туда где живет землеройка и черви грызут чернозём
где тихо и лишь многоножки как дети снуют и снуют
туда где и люди и кошки находят последний приют
впивайся вгрызайся хватайся пока не пробили отбой
за землю за воздух цепляйся зубами ветвями корой
всему своё время но нонче корням и медведкам под стать
я всё ж бормотать не закончу назло всем червям не закончу
ведь вита всё тоньше и дольче и есть ещё чем бормотать
За облаками – зарево
За облаками – зарево.
А мы на кухне, где
картошка с луком жарится
в большой сковороде.
Разложим по тарелочкам,
укропчиком взбодрим,
чтоб с аппетитом елось нам
под небом голубым.
Потом махнем стаканами,
налитыми на треть,
и станем строить планы мы
на жизнь, а не на смерть.
За облаками – зарево.
Знать, Бог сидит на них,
помешивая варево
из мёртвых и живых.
Роза Кранц и Хильда Штерн
Фрау Роза Кранц говорит своей подруге Хильде Штерн:
– Мы ничего не знали, ничего не знали совсем.
Мы же только болели за процветание
нашей родины, нашей великой Германии,
когда страна в беде – ведь ты согласна со мной? –
когда страна в беде, надо быть со своей страной.
Фрау Штерн ей говорит в ответ:
– Мне до политики никакого дела нет.
Каждый должен на месте без всяких таких затей
делать свое дело, работать, растить детей.
И всё. Ну да, признаю́сь, мне однажды дали
из горы детской обуви приличные вроде сандалии,
я же не знала, и за это могу поручиться,
что это обувь из какого-то там Аушвица!
Хотя скажу тебе… впрочем, мнение только моё,
но не удивлюсь, если всё это фейк, то есть, пардон, враньё.
Да и, в конце концов, Роза, мы же с тобой не солдаты,
мы ни при чём. Не виноваты мы. Не виноваты.
Говорят, что история ничему не учит, увы,
и пути её неисповедимы и кри́вы.
Но Розенкранц и Гильденстерн мертвы,
а мы живы пока ещё. Живы. Кажется, живы.
Говорящий по телефону
Мне нельзя выходить, ты расходуешь силы зазря,
мне нельзя… ни к чему, понимаешь, всё мимо, всё мимо –
там они говорят, говорят, говорят, говорят, –
это невыносимо.
Это невы… да брось… да, не пальцы — скорее крючки,
но еще их хватает сварганить чего-то на ужин.
Нет, не скучно, представь — у меня пауки да сверчки,
пауки да сверчки…ну, а больше никто мне не нужен.
И когда я умру, наконец, – погоди, не кричи! –
как иссякнет огонь, говорю, в сем скудельном сосуде –
пусть мне саван сплетут пауки, пусть меня отпевают сверчки, –
но не люди, не люди, пожалуйста, только не люди.