Родился в 1958 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский финансово-экономический институт (1981). Четверть века работал руководителем информационной службы радиостанции Санкт-Петербургской митрополии «Град Петров». Автор книг стихов «13 сапфиров и разноцветные черендыбы» (Санкт-Петербург «Своё издательство» 2014), «Человек со стулом» (Екатеринбург «Евдокия» 2016), «Гортензиевый сад» (Санкт-Петербург «Аура-инфо» 2018), «В мечте о вечном фа-диезе, который более всего»(Санкт-Петербург «Звезда» 2024). Лауреат Кубка мира по русской поэзии, Открытого чемпионата Балтии по русской поэзии, финалист поэтического конкурса им. Н. А. Гумилёва «Заблудившийся трамвай»(2016). Победитель Всероссийской премии «Хижицы» им .Г .Каменева (2018) .
Дипломант всероссийской премии им. А.А. Ахматовой (2025). Победитель Всероссийской премии им. К. К. Вагинова (2025)
Стихи опубликованы в журналах «День и ночь», «Homo legens», «Белый ворон», в интернет-изданиях «45-я параллель», «Лиterraтура» и других.
Живёт в Санкт-Петербурге.
Содержание
«Эти йети идут»
стихотворения
Всю ночь шёл дождь…
Всю ночь шёл дождь, сверкали зеркала
бескрайних луж. Лягушачий король
приветствовал тебя в своих владеньях.
Твоя кобыла медленно брела
по пустошам глухим. Хихикал тролль,
встречая двести пятый день рожденья.
Пел Одихмантий, старый фантазёр
на дереве, известном как ольха.
У храма восемнадцатого века
до Рождества Христова жгли костер.
Там приносили в жертву петуха.
Он черен был и жутко кукарекал.
Пейзажей однотипных череда
так надоела. Плачет пустельга,
как будто жизнь потерянную кличет.
На этом свете скучно, господа
без тёплого ржаного пирога,
без нежных дам, без жареных лисичек.
Мой император, нам ли унывать!
Дождю подставив красное лицо,
на ослике плетусь я за тобою.
Мы, говорят, подохли? Наплевать.
Глянь, за спиною войско мертвецов
построилось. Оно готово к бою.
Под знаменем двугорбого орла
вот скачет маршал Коц без головы,
готов ввязаться в битву с прежним пылом
и захватить два брошеных села.
Хотя мертвы, мы все давно мертвы,
и ты, и я, и ослик, и кобыла.
Снежные люди
Александра, ты видела снежных людей.
Их лепил на досуге какой-то злодей.
Эти йети приходят из вечной зимы,
от снегов Колымы, от огней Бугульмы.
Там ветра завывают, как ангелы тьмы.
Там из русских людей только йети да мы.
На планете, одетой в прощальный наряд,
даже малые дети о них говорят.
Эти йети идут по четырнадцать в ряд,
а медведи ревут, а деревни горят.
А под нарами пол не особенно чист.
Там живёт прокурор, альпинист, шахматист,
заползает в жилище под хохот и свист,
говорлив, горделив, толстозад и мясист.
А на юге крестьяне, тела оголив,
ходят важно среди окситанских олив.
Там Замятин занятен, невнятен, сварлив,
у причала сидит, наблюдает отлив.
Он сидит и сидит день и ночь на песке
в голубом парике, в одиноком носке,
держит булку французскую в правой руке,
запивает обед полутёплым сакэ.
По московским бульварам течёт Колыма.
В тёмных водах её исчезают дома.
Эти йети идут, наступает зима.
Александра Валерьевна сходит с ума.
Ушли навсегда…
Ушли навсегда трубачи с басмачами,
колхозные роты за Белой горой.
Сороки на дереве гинкго кричали,
что сдох император Эмпатий Второй.
Я вышел из хижины с розовой лентой,
когда трубачи протрубили отбой.
Агенты, сжигая в печи документы,
негромко судачили между собой.
История стихла, я шел по дороге,
кричал «Аллилуйя» и лентой махал.
На лавочке грелись индийские боги,
сиял вдалеке мавзолей Тадж-Махал.
В лесу раздавался топор дровосека,
пел песню невинности юный карась,
Прекрасная Дама с бокалом просекко
на облаке белом летела, смеясь.
Как над улицей Симонюка
Как над улицей Симонюка
плыли белые облака —
облако, похожее на мясника,
и ещё одно, похожее на печать,
потому что приказано всем молчать.
Ровно в полночь открывался люк,
из него выходил генерал Симонюк,
шёл, стуча деревянной ногой, на юг.
Бряцая орденами, стуча ногой,
с подзорной трубой, с отвисшей губой,
с перевязанной красным бинтом головой.
Так он шел на бой, но разбегались враги,
услышав стук деревянной ноги,
только юные девы несли пироги —
пироги с черемухой, пироги с иргой,
пироги с вязигой да блины с икрой.
И вино текло по асфальту рекой.
К утру бедлам исчезал без следа,
Симонюк уходил в покорённые города,
только обрывки мыслей носились туда-сюда.
Мысли пахли довольно гадко,
как Римская империя времен упадка,
или рыбный суп в кафе «Ленинградка».
Еропка
В холодных песках Ленинграда,
в сугробах у Летнего сада,
на льдинках коварных и тонких,
на брошенной бензоколонке,
на грязных панелях Фонтанки,
на старом заржавленном танке,
стоящем на улице Стачек,
на нищих родительских дачах,
на вытертом школьном паркете
резвитесь же, милые дети,
пока не прислали повестку.
На то вам и светлое детство
дано нашим добрым начальством,
которое скрюченным пальцем
грозит бунтарям и смутьянам,
актерам, вахтёрам, крестьянам,
дьячкам, дурачкам и поэтам.
Но вы не слыхали об этом,
вам только бы бегать и прыгать.
Однако звезда Каллипига
становится в полоборота.
Уже ухмыляется кто-то.
Уже началась нервотрёпка —
идет по дорожке Еропка,
разносит по школам конфетки.
Не ешьте их, милые детки
Кушнер и синий цыплёнок
Закапает дождик московский,
когда попрощается Кушнер,
поэт, каких поискать.
И тут же взойдет на подмостки
советский цыпленок синюшный
по рубль семьдесят пять.
Публика скажет: «Опять
слово струится пустое.
Под бормотанье цыплячье
мы не хотим засыпать,
как в тёмные годы застоя».
А синий цыплёнок заплачет.
Он верил, всё будет иначе,
вернётся эпоха цыплят,
зачуханных, не опалённых,
когда собирались на даче
и наслаждались бульоном
Фирсов, Раневская, Плятт.
Который месяц подряд
Родина с неба бросает
проскрипционные списки.
Злобные ветры свистят.
Смывает волна Хокусая
цыплёнка и всех его близких.
А Кушнер закажет сосиски,
закусит, и нет ему дела,
что там безумцы творят,
пойдёт по Малой Никитской,
насвистывая тарантеллу,
одетый в осенний наряд.
Лишнер
На куче навозной сидит, возвышается Лишнер.
В руках его сёмга, на лысине белый берет.
Грядёт виночерпий, несёт ему пьяную вишню.
Курьеры везут ему блок дорогих сигарет.
Плывут пароходики, Лишнера славят гудками.
Летят самолётики, с неба бросают цветы.
Бессмертный роман сочиняет о нём Мураками,
Пока он сидит и беседует с небом на ты.
Так хочется жить, создавать вдохновенные строки —
Стихи об огромных свирепых амурских китах.
Так хочется прыгать, смеяться и петь караоке,
Творить поцелуи и чувствовать мёд на устах.
Года пробегают, как белки в саду Коминтерна.
Беспечные люди гуляют, смеются в кредит.
Осталось недолго, все скоро устанут, наверно.
А Лишнер довольный на куче навозной сидит.
Подъельский
Я композитор Подъельский, издревле сидящий под елью.
Мыши лесные снуют и даруют мне вещие звуки.
Нежная муза Эвтерпа приходит всегда на рассвете,
Кружится в танце, целует мне руки, играет на флейте.
Я композитор Подъельский, знаток и хранитель Вселенной.
Умерли восемь бессмертных, остался один я под елью.
Вечно сижу в темноте, погружённый в законы природы.
Грозно жужжат комары, но меня никогда не кусают.
Бродит по лесу Бетховен, в руке суковатая палка,
Что-то бормочет, хохочет, поёт непонятные песни,
Изредка пьёт корвалол, посылает москитам проклятья,
Ищет грибы-мухоморы и ест их, очистив от грязи.
Ходят даосы шестёрками в поисках зёрен бессмертья.
Зёрна украла у них акушерка мадам Плешакова.
Парами ходят монахини, ищут цветок маргаритки,
Но маргаритка не выросла из-за погодных перверсий.
Я, композитор Подъельский, под елью творю мадригалы.
Но неспокойно и шумно в лесу стало в последнее время.
Ходит Бетховен сварливый, громко хрустит мухомором,
Ищут бессмертье даосы, мантры свои распевают,
Плачут монашки, не знают, зачем им нужна маргаритка,
Муза мешает мне спать по утрам со своей клоунадой.
Всех потерпел бы я, даже мышей, но одно огорчает —
Богу почти не слышны из-за шума мои мадригалы.
Плывут по небу тучки…
Плывут по небу тучки,
ветра несут их вдаль,
а на земле колючки,
мерзавцы и печаль.
Однажды старый мастер
сказал своей свинье:
«Нет ничего прекрасней,
чем «Opera Garnier».
Он делал табуретки,
был человек простой,
но горевал, что редки
свиданья с красотой.
Свинья ворчала что-то,
жевала винегрет.
Он показал ей фото
бульвара Лафайет.
И прошептал: «Хавронья,
Какая красота!
А ведь глотал огонь я
у Нового моста,
работал акробатом,
стоял на голове,
пел сквоттерам поддатым
«Le jour est arrive»,
жил в разорённом доме,
пил горькую с Хвостом,
в подвале нашем помер
епископ Хризостом.
Теперь мы все во власти
убогого вранья».
И плакал старый мастер,
и хрюкала свинья,-
«Ушла весна, осталось
тупое ремесло».
а тучка рассмеялась,
в Париж её несло.
И зонт раскрыл надменный
рассерженный француз,
когда она над Сеной
свой выливала груз.
Джемаа-эль-Фна
Кто видел площадь Джемаа-эль-Фна,
радость испил до дна.
Селёдка больше ему не нужна,
камбала не нужна.
Уплыла камбала за навес небес,
сельдь увильнула в лес.
Тонкой цепочкой ведут невест
в царский город Мекнес.
Невест покупали на рынке сперва
за дирхам или два,
теперь ведут, завязав рукава,
под музыку гнауа.
Кто-то горбатый стоит за углом,
поцелованный Злом.
Кто-то летит через лес напролом,
сын мой Авессалом.
Серый дым молодого вина,
барабан и зурна,
музыка гнауа дотемна
на Джемаа-эль-Фна.
Больше всего люблю Португалию…
Больше всего люблю Португалию,
хотя никогда там не был.
После смерти я хотел бы купить книгу Фернандо Пессоа
в магазине Бертранд на Руе Гаррет,
пройти по городу, который у нас называется Лиссабоном.
Это нелепое название так ему не подходит.
Как будто холодный ветер доносит дыхание Рейна.
Лижбоа, тёплый город моей любви — Лижбоа,
нежно обнимет меня,
будет ласково гладить по щекам,
играть со мной в фантики.
Я сяду на берегу океана,
где нет ни одного корабля,
только рыбацкие лодки.
Открою книгу.
И тогда ко мне подойдёт Фернандо Пессоа
в шляпе и круглых очках.
С ним придут Алберту Каэйру
Алвару де Кампуш, Рикарду Рейш,
подойдёт бухгалтер Соареш
в черном костюме, в запонках-незабудках,
так похожий на Фернандо Пессоа,
что их иногда можно спутать.
Рядом сядут Франсишку де Са-Карнейру
и его близнец Рауль,
который испугался времени,
когда понял, что увядание красоты и смерть неизбежны.
Придёт и Франсишку де Са-Карнейру
со своей возлюбленной — датчанкой.
На Франсишку возлагали большие надежды,
но надежды в Португалии никогда не сбываются.
Его маленький самолёт врезался в стену дома в Камарате.
Поэты станут читать стихи
на бархатном языке.
Я закрою глаза и буду ловить
кружащиеся вокруг меня
шипящие и жужжащие звуки.
Затянут свои песни певцы-фадишта.
И будет грустно,
оттого что жизнь прошла,
что великие времена остались в прошлом.
Но эта тихая грусть
гораздо красивее восторженных криков.
Мы будем там вечно, на берегу океана,
ведь после смерти время теряет силу.
И тёплый ветерок с океана
будет трепать наши волосы.
Керимбай
Во фляге секретной неся каберне,
Играя на чёрной турецкой зурне,
Народный сказитель Егор Керимбай
Прошёл Палестину, Дубай и Домбай
По средним векам, по зыбучим пескам,
По нищим, застывшим, худым кишлакам,
Где солнце за нос укусить норовит,
Где люди забыли родной алфавит,
Где лето ликует в полях конопли,
Где небо спускается в виде сопли.
Ходил Керимбай по дворам босиком,
Собаки тянулись за ним косяком,
А стаи селёдок плелись по воде,
Но люди его не любили нигде.
Бежал он в Тебризе от гнева толпы,
Прогнали его из дворца Топкапы.
Народ разбегался, заслышав зурну,
Султан Сулейман возлюбил тишину.
Зачем, Керимбай, ты пришел в этот мир?
Зачем покорил Кюрдамир и Памир?
Тебя приютил Алишер Навои,
Он слушал ночами поэмы твои
О верной жене, о персидской княжне,
О белом арабском седом скакуне.
Касыду ты пел о своей Шаганэ,
Играл на зурне и скакал при луне.
А больше никто тебя слушать не стал,
И в семьдесят лет ты скакать перестал.
Скулили собаки, молчала зурна,
Лежала беззвёздно чужая страна.
Народ равнодушный чурался зурны.
Народу стихи не слышны, не нужны,
Где плачет турчанка под крики осла,
А птица-чернега дитя унесла.
Если бы я был плотником
«If I were a carpenter,
and you were a lady»
Tim Hardin
Если бы я был плотником, а ты была бы леди,
покупала духи в универмаге «Харродс»,
разве ты не приехала бы в городок, где живут кабаны и медведи,
диким зверям и мне не подарила радость?
Разве ты не поселилась бы на далёкой окраине,
в доме, который не сегодня так завтра рухнет?
Ведь если бы я был плотником, я сколотил бы космический корабль
из досок, оставшихся от летней кухни.
В сопровождении белых медведей ты бы взошла на корабль
и стояла на палубе в платье жемчужно-белом.
Мы летели бы сквозь созвездие Краба,
и на верхней палубе ты песню свободы пела.
Много вёсен мы бы летели быстрее скорости звука.
Я бы внизу на камбузе готовил твою любимую пиццу
с помидорами, перцами, с ялтинским сладким луком
и нёс ее на верхнюю палубу, чтобы ты могла подкрепиться.
И звезда бы Алголь опустилась тебе на голову
и мерцала в твоих волосах то слабее, то ярче,
а в мою каюту заплывала бы рыбка из чистого золота,
чтобы спросить: «Чего тебе надобно, старче?»
А я всего лишь хотел бы превратиться в плотника,
усатого доброго старика в берете,
или хотел бы стать карпобротусом,
радовать тебя небывалыми розовыми соцветиями.