стихи и рассказы для детей
Содержание
От составителя
Дорогие читатели! Детство – чудесный мир, в котором девочки и мальчики открывают для себя столько всего нового! От паучков и паровозиков — до грома, молнии и ангелов; от любви и заботы родителей — до тревоги за любимых питомцев и осознания себя рядом с такими понятиями, как честность, справедливость, долг. Взрослые люди оглядываются на детство с лёгкой грустинкой и очень хотят, чтобы все дети узнали побольше доброго, радостного, а с огорчениями и бедами лучше бы совсем не встречались! Для вас, дошколята и школьники, поэты и прозаики из разных городов нашей области: Самары, Тольятти, Сызрани, Новокуйбышевска, Чапаевска, а также из Богатовского и Шигонского районов – написали стихи, сказки и рассказы, чтобы порадовать вас, показать, что хорошо, а что – не очень, и чтобы вместе с вами погулять по зелёным лужайкам страны под названием Детство. Все картинки в книге нарисованы вашими сверстниками, ребятами шести – двенадцати лет. Одни из них ещё учатся в Детской школе искусств №17 (г.о. Самара) или Детской школе искусств №3 (г.о. Кинель), другие уже выросли, но работы их хранятся в Самарском музее «Детская картинная галерея». Дорогие ребята, внимательно читайте, слушайте, рассматривайте картинки в книге и растите добрыми, любознательными, счастливыми!
Людмила Хаустова, член Союза писателей России
АЛЕКСАНДР БАРВИНОК г. Самара
Жук-олень
У жука растут рога,
Чтобы устрашать врага,
И такую красоту
Все обходят за версту.
Я бы взял Жука-Оленя,
Посадил бы на колени,
Только жаль, что этот парень
– Редкий гость у нас в Самаре.
НАТАЛЬЯ БОНДАРЕНКО г. Сызрань
Как всё начиналось
Из книги «Привет! Я – Артёмка!»
Привет! Это я – Артёмка. Будем знакомы! Удивились, почему это вдруг пишу вам? Хочется ещё больше найти друзей везде, где они только могут жить. Ведь это же красотища – дружить на веки вечные, угу? Верю в вечную дружбу. А вы?
А письмо моё о том, как всё начиналось.
Было всё очень даже просто. Просто наши будущие родители встретились. И это не важно – где, главное – поженились. А ещё главнее – меня и Альку «подарили миру». Так бабуля говорит. Первой родилась сестрица. И жизнь, по словам папы, засияла радугой, зажурчала ручейком. Стала многоцветной и многогранной. Как стёклышки в Алькиных секретиках (о них потом расскажу). А с моим появлением на свет мама превратилась, как сама говорит, в белку, скачущую в колесе, – завертелась с делами. Какими? Перечисляю. Петь колыбельные – раз, книжки читать – два, кукол наряжать… э-э… угощать наших друзей вкусняшками, зелёной гадостью смазывать мои ушибы, кормить нас кашей по утрам… И это не всё, если хорошо подумать!
А мамины рассказы про нас, маленьких? И невозможно потрясающие сказочки? А ещё мы подолгу с мамочкой шепчемся о своём.
Без всего этого жизнь была бы скучной, как чёрно-белый портрет из школьного кабинета. Это про маму.
А папа… Папка сгорал от нетерпения соорудить спорткомплекс, «чтобы малыши росли крепышами». И построил. Прямо в детской! И теперь мы часами зависаем на канате, лианах, кольцах… Вместе с друзьями.
Теперь про Алинку, с маминых слов.
Альке повезло. Мама с папой достались ей ещё студентами. И были они ничуть не строгими («ветер в голове», по определению нашей бабули). А её саму, Алинку, природа наградила редким характером. Больше всего в нём оказалось своенравия (Алюха обревётся, но добьётся своего). Натерпелись все от трудной девчонки! Но папка не отчаивался, он оптимист («трудности закаляют»). С Алькиным упрямством справлялся играючи. Вот как.
Едва у моей будущей (я ещё не родился) сестрицы начали проглядываться зачатки интеллекта, а взгляд сделался осмысленным, папка – плюх! – капризулю себе на плечи. И принимался скакать по комнате, как самый резвый в мире конь. Девчачий нрав в секунду утихомиривался. А мамин – воспламенялся. Она хваталась за голову и неслась, куда глядели глаза («не квартира – ипподром»). Соседи тоже не выдерживали, принимались стучать по батареям, тазам и кастрюлям. В отместку папе. И чтобы отбить у него охоту к нестандартному Алькиному воспитанию. А столетний дедушка Федот из девятой квартиры, в прошлом – полковой музыкант, на всю ивановскую бил в огромный старый барабан: бом-бом! И скрипуче пел марш Российской Империи «Гренадёр». «Цок-цок!» – в такт барабанным палочкам неслось из нашей квартиры. «Блюм-блюм! Трах-бабах-тарарах!» – вторила соседская посуда. И градус настроения жильцов дома подпрыгивал. А некоторые показывали характер – поедом ели папку. Но потом смирились. И даже стали веселиться вместе со всеми. А Михаил, он с первого этажа, достучался по кастрюлям (из принципиальных соображений) до того, что, далёкий от какой-либо музыки, всерьёз увлёкся ударными и стал рок-музыкантом.
Ну как, представили этот сборный оркестр? Скажете, светопреставление? Или того хлеще? Ничего подобного! Самое настоящее цирковое представление. Папка, подмигивая нам с Алькой, до сих пор уверяет всех, что минуты, когда он доставлял удовольствие себе и дочке, были лучшими в жизни.
Когда Алинка превратилась в дылдину, тут я и родился. И папка переключился на меня. Стал по-молодецки, лихо скакать со мной на плечах, под победный свой клич. Называя меня то великим наездником, то казаком. А Алька таращилась в нашу сторону и крутила пальцем у виска: ненормальные какие-то. Смешная…
Забегая вперёд, скажу, что папка – заводила в дворовых ребячьих делах. В его голове зреют потрясные идеи! Это он придумал нам настоящий девиз: «Мы не просто детвора, мы – хозяева двора!» И играет вместе с нами в чистодворян – в тех, кто за чистый двор и за по- рядок. Все соседи благодарят нас за наведённый во дворе блеск. А ещё обожает праздники на улице устраивать. В них мы – артисты. А он – сценарист, режиссёр, гитарист и по совместительству клоун – многолик и многорук. Настоящий друг наших друзей! Приходите к нам во двор, сами всё увидите.
Продолжаю об Альке… Не успела она распрощаться с памперсами – у неё появился друг. Санька. Он из соседнего подъезда. Но сначала познакомились мамы малышей. Санька оказался способным, «ранним», говорят про таких. Однажды, гуляя во дворе с грудничками, мамы вдруг замерли склонёнными памятниками над Санькиной коляской: Сашок в неполные три месяца… сел! «Ну и крепыш! Вот чудо-то!» – изумились мамочки (к ним вернулся дар речи). Но, вспомнив, что сидеть в столь юном возрасте категорически запрещено, вновь онемели. Санькина первая пришла в себя и – кувырк! – крепыша на спинку. Санька, настырностью весь в Альку, сел по новой. Но не удержался и – бух! – лбом в Алинкины ноги (коляски стояли бок о бок). Так карапузы и познакомились. И стали ходить друг к другу в гости. Скажете, что в три месяца это неосуществимо, такое не может быть! Ещё как может! Скажу по секрету: детей носили на руках любящие их мамочки. Из кружевных конвертов торчали лишь носики-курносики.
Время летело… Санька с Алькой росли, как длинноплодные огурцы после полива, негласно соревнуясь в весе, росте и ловкости. Они наперегонки штурмом брали шведскую стенку, за две секунды оказываясь под потолком. А на спортивных лианах прыгали так, что мамы принимали их за обезьян. Папа по своей великой наивности всё удивлялся: «Ай да малышня-крепышня! Забавное младое племя…»
Вскоре… А как вы думаете, что произошло в скором времени? Настоящая сенсация! Алька с Санькой… заговорили! Путано, картаво. И на радостях принялись состязаться в говорительной способности. А родители – умиляться непоседливости своих говорунов и удивляться тому, что шустрая весёлая парочка не могла друг без друга существовать в принципе.
– К блату Саньке хотю, – прокартавила Алинка однажды.
– К кому, к кому-у?! К бра-ату? Я не ослышалась? – уставила мама на дочу удивлённые глаза. И тут же осмелилась заметить: – Саша – друг твой – настоящий, хороший.
– Это факт! Стопудово! – подтвердил папа, подняв голову от га- зеты.
– Длу-уг?! – Алькины глаза от маминой новости подскочили аж ко лбу. А на лице было столько разочарования! Губки поджала, бровки нахмурила – и давай рыдать, причитая в паузах:
– Да, мамочка! Длузей – полный двол. А Санька… Санька лоднее всех!
И заявила в конце слезопада:
– Он блат мой соседский!
Мамины убеждения не помогли, тактика не сработала. Но Алюха всё же затихла: силы кончились рыдать. Долго всхлипывала, шмыгала носом… Подумала-подумала и затребовала (своенравная!) настоящего брата. В точности похожего на Саньку.
Мама растерялась. А папа обрадовался. Даже руки потёр.
– Ну, кто же был прав?! – ринулся он в словесную атаку. Но вдруг сбавил напор: – Мариша, пойми, прошу тебя, нашей дочурке срочно нужен смекалистый братишка. А лучше несколько. И в придачу – пару-тройку сестричек. Один ребёнок – не ребёнок!
Заявить так терпеливой нашей маме, оказалось весьма неосмотрительно.
Оскорблённая мама выстрелила в папу (не из револьвера – словами):
– Не ребёнок?! А кто же!
И, перехватив инициативу, пошла в наступление:
– Друг у Алечки есть! Игрушек – море! Чего ей не хватает?
Сказала и округлила на папу глаза в ожидании ответа. А папка даже бровью не повёл.
И тут…
– Не понимаешь, мамочка! – донёсся из-под стола вредный голос (Алинкин, чей же ещё?!). – Ей не хватает всамделишного блата и малю-у-сенького котёночка с забавным хвостиком – Муси.
На последнем слове на белый свет вынырнула белобрысая голова в кудряшках. И бойко застрочила:
– А ещё домика для куклы! Кепки в сеточку, как у Саньки! Очков, как у Ники! Кудлявого хвостика на макушке, как у Светы! Маминых бусиков силеневых! (Список можно продолжить).
(«Ишь, аметистовые бусы ей подавай!» – усмехнулся я, слушая эту историю в мамином изложении).
Алюська, торопясь и картавя, строчила свои желания до тех пор, пока словарный запас не иссяк (не хватит листа всё записать!). И в итоге взяла родителей измором. Крыть им было нечем. (О, родительское терпение!).
Вникнув на полном серьёзе в Алинкины потребности, папа вышел из себя, в панике схватился за голову: пора принимать решительные меры!
– Вот видишь! – пламенея взором, вскричал он, взорвался прямо. – Одинокий… единственный ребёнок это – бедствие! Цунами! Всё, с меня хватит! – вдруг отрезал. И снова взрыв: – Нам нужна куча детей! Орава. Не орущие – в количественном смысле. Ты вспомни! – распалялся он больше и больше. – Эта проказница обстригла мне, без моей на то воли, полголовы, когда я спал на боку. А до этого, восьмого марта… Помнишь? Ещё бы! Такое не забывается! Украсила мою шевелюру бантиками, пока я разбирал шахматную партию и ничего вокруг не замечал. И я в таком неприглядном виде выскочил в магазин! А случай с деньгами?! – вопрошал папка, едва не срывая связки, и сам себе же отвечал: – Это был настоящий разбой! Все деньги, что были в доме, превратила в снежинки! Узоры, видите ли, вырезать захотелось! А мы?! – кипел папка, как медный бабулин самовар. – Целый месяц после этого… Помнишь? Или вот ещё! Мои новые туфли… Мне и поносить не пришлось! Одолжила мошеннику, позвонившему в дверь. На время. И с концами! Я долго могу перечислять проделки этой негодницы! – грозился кому-то папа. – Всё! Сколько можно! С меня хватит! Нам третий… второй ребёнок, – путался в очерёдности, – просто необходим! Дети друг друга будут воспитывать, и Алька, может, исправится, – сдулся под конец папка и – плюх! – в кресло, на лету хватая газету.
В Алинкиных глазах сверкнуло озарение:
– А мозе, папа исплавится? Мозе, и мама исплавится? И малая заканючила своё:
– Мусю хотю… Как в той книжке… Миленькую… С лапками по всем бокам…
– Ну вот опять… Кошмар какой-то!
– Муся не обсуждается!
Ясно, родителям было не до котёнка…
Едва папка выкричался фальцетом, то и дело пуская «петуха», активизировалась по новой мама (в спорах с папой ей палец в рот не клади). Предприняла новую попытку переупрямить упрямца – в отношении кучи детей. Но куда там! Мудрёного папочку голыми руками не возьмёшь! Он не сдавался, стоял на своём, был твёрд, как алмаз. Ни в какую не давал себя уговорить (согласиться для него – равно поражению)! Упёрся. Более того! Сильнее стал давить на мамину сознательность. И переупрямил вышедшую из себя мамочку. В результате этого и благодаря Алинкиным уговорам появился на свет ваш покорный слуга – я. А вот малю-у-сенького котёночка с забавным хвостиком, Мусю, мама так и не решилась завести, сколько Алинка ни просила. Счастье, что сестрица самовольно принесла котёнка в дом, когда подросла. Но о нём не сейчас…
Итак, на чём я остановился? А, теперь обо мне… Это сестра придумала мне имя. Я на неё не в обиде. Есть книжка о юном смельчаке Артёмке. Алька влюбилась в него с первой главы. И получается, по этой причине стал я тёзкой книжного героя. И родителям не пришлось ничего выдумывать.
– А вот и я! – сказал я, появившись на свет.
Нет, перепутал… Так пропел Одуванчик из одной маминой сказки, раскрывая лепестки. Я закричал. Да так, что «дал всем прикурить» (папины, между прочим, слова). А одна тётенька в белом халате обрадовалась: «Ай да богатыристый мужичок!.. Четыре четыреста! Одной рукой не удержать!» А другая, тоже в белоснежном халате, ещё пуще умилялась: «Отчаянно хорош! Эх-х! Просто невозмоожно как!»
А дома меня высматривала в окно моя сестрица. С нетерпением. В тот день она была особенно бдительной: настоящего брата ей везут. «Все глаза Алюша просмотрела»,– рассказывала после бабуля.
Думаете, как я Альке показался?
Заглянув в конверт новорождённого, она скособочила безрадостное лицо:
– Фи-и… Толстощёкий пупс в клужевах!
Не понравился сразу я ей. Зато потом нам стало вдвоём ужасно хорошо.
– Это твой братик, Алюша, – улыбнулась мама. – Знакомься! А папа добавил важно:
– Мужик!
Слово это я запомнил. И, когда подрос, просыпаясь раньше всех по утрам, надев красную кепку и чёрные шорты, сообщал спящим родителям: «Я музик!»
А в минуты нашего знакомства сестрица, изобразив страдальческие глаза, всё тянула с подозрением и угасающей надеждой:
– У-у-у… Невсамде-э-лишный… Понало-о-шечный… Никчё-о-мушный совсем…
Потом вдруг заголосила:
– Блатики такими не быва-а-ают… ыа-а-ают… а-ают…
Мама скорей развернула конверт – явить «пупса» Алюхе, а заодно и всему миру. И Алинка, сморгнув слёзы, уставила на меня изумлённые глаза. Потом сказала внятно:
– Ой, а кулачки – как у Луши, куклы моей!
И захныкала, искоса глядя на маму, проверяя её реакцию (Алька у нас с хитринкой):
– У-у-у… Я, как Санька, такого хотела… Чтобы с ним на лоликах и великах. Чтобы вместе на каток. Пусть лучше Санька остаётся моим соседским блатом! – топнула ножкой, окончательно разочаровавшись во мне.
Поражённый такими откровениями, я заорал. Родители остолбенели. Зато Алька не растерялась – заткнула мой рот вычурной соской (ну и гадость этот силикон!). Выплюнув пустышку, я продолжил в том же духе… ещё оглушительнее. И снова Алинка пришла на помощь. Глотнув ртом воздух, сочувственно приказала шокированной маме:
– Колми его сколее, колми! (Перевожу: корми скорее)– и мигом подхватила мой рёв.
Положение спас догадливый папка. Он взял меня в одну руку, другой обнял Алинку, и мы как по команде смолкли.
Выглядывая из-под папиной руки, Алюха вдруг спросила, тыкая в меня пальцем:
– А почему это пупс так левел?
– Может, животик заболел, – пожала плечами всё ещё не оправившаяся от событий дня мама.
– Мозе, зивотик?! Но ведь он новенький совсем! – не унималась моя сестрица и продолжала донимать родителей глупыми вопросами.
Внесу ясность: своё «мозе» (может) хитренькая Алька особенно любила произносить во время вечерней расстановки игрушек по местам: «А мозе, мама мне помозет? Мозе, папа помозет?» Но проницательные родители не поддавались на её уловку.
А ревели мы с ней всегда на пару. Алька, как говорит папка, – из солидарности. Ну да, эхом отзывалась мне, помогая плакать. Вот один такой пример… Она с мамой мастерила к Пасхе прикольных зайчат из куриных яиц. Алька одного вдруг уронила – и давай дико реветь! Я эхом отозвался из кроватки. И тут сестрица сообразила: надо разбитого зайца спасать, некогда слёзы лить. Она – к папе: «Почини!» Он повертел в руках треснувшее яйцо с бумажными заячьими ушами и прикинул, сморщив лоб: «Без аргонной сварки вряд ли по- лучится». И поскорее обнял нас, чтобы мы не вздумали снова орать.
Удивительное дело, не прошло и месяца, как я родился… Нет, тут нужно начинать с красной строки.
Через месяц Алинка хвасталась всем подряд во дворе, гордо катая коляску со мной:
– Алтёмка у нас – ничегошечный, потешечный такой! – И важничала при этом: – Я соску – в лот ему, а он любит меня за это! Я – всамделищная сестла! – подытоживала. И тут же спрашивала: – Не верите? Тогда узнайте у папы.
Ну а я, поверив Альке и в своё счастье, стал стремительно расти. Мне очень хотелось догнать и даже перегнать сестрицу. Она, ну о-очень упористая, тоже старалась – хотела быть первой во всём, особенно на спортивных снарядах.
Что касается папы…
– Это чудо, когда в доме куча детей! – то и дело весело вскрики- вал папка, любуясь нами, прижимая нас к груди. – Ух вы, мои деточки, мои головочки! – приговаривал сладким голосом.
А мама? Что и говорить, полная забот и всяческих дел, долго не могла понять что к чему. Какое там! Она была белкой в колесе. Пока мы с Алькой не перешли на самообслуживание. Любит мама с нами чмоки-чмок – и приговаривать:
– Милейшие мои создания!
А мы всё растём и растём. Природой так задумано. Растём, как бамбук. Ну-у, чуточку помедленнее (бамбук вырастает за сутки на семьдесят три сантиметра). И скучать нам ужасно некогда. Нам не сидится на месте. Это правда. Ведь так интересно вокруг! У нас столько всего случается! Хотите узнать? Я старался, хотел как можно лучше рассказать. И если вам станет весело – веселитесь на здоровье! Если будут печальки – погрустите, это тоже полезно.
Пока! До скорого…
Ваш друг Артём.
ВАЛЕРИЙ ВОРОНКОВ г. Самара
Порция гороха
Мать сильно рыдала, когда мы провожали батю. А я ему завидовал. «Вот здорово! – думал я. – Он там всех фашистов перебьёт».
Сенька Котов, или просто Кот, двенадцатилетний пацан, мой ровесник, тоже проводил своего отца. Пошлявшись пару дней по улицам, мы решили ловить шпионов.
Наш сосед по коммуналке – Кузьма Степанович – постоянно на кухне говорил, что кругом одни враги народа, и нужна особая бдительность. Поэтому мы стали бдительными.
Шпионами у нас были все. Даже наш домуправ, так как у него была немецкая овчарка.
К концу лета нам с Сенькой надоело гоняться за каждым подозрительным типом. И Кот сказал:
– Серёга, ну их этих шпионов. Давай лучше на войну убежим!
Мне его идея понравилась, и мы стали обсуждать, как бы это сделать. Настоящих пистолетов у нас не было. А без них на войне делать нечего.
Помог нам Гришка Гром, отчаянный хулиган из нашей школы. Он сам предложил сменять два свои самопала на часы моего деда, которые я иногда показывал во дворе.
Они были с двумя крышками и с боем. Мама говорила, что их деду подарил сам Гая Гай – известный командарм, как Василий Чапаев.
Конечно, мне было очень жаль отдавать их, но уж больно оружие было нужно. И я решился на обмен. Но прежде пошли проверять самопалы на заброшенный пустырь, что за кладбищем.
– Вот это да! – воскликнул Сенька, когда Гром с десяти шагов прострелил старый толстенный таз.
Как только самопалы стали нашими, мы достали сухарей, нож, два солдатских ремня, котелок, кружку и немного пороху.
Гришка, узнав о нашем намерении, пришёл в восторг.
– Эх! Здорово! Молодцы! – сказал он, потом виновато добавил:
– Я бы тоже сбежал на фронт, да мать с сестрёнкой не могу бросить: пропадут без меня. Куда им без мужика-то?
В дорогу он нам принёс самую дорогую для него вещь – ручной компас.
– С ним нигде не пропадёте, – сказал он на прощанье, а когда мы двинулись в сторону вокзала, догнал меня и протянул дедовские часы…
Добраться до фронта нам не удалось, хотя мы чуть-чуть до него не доехали. Иногда даже доносился грохот. Наверное, взрывы от снарядов. Мы набили самопалы порохом, чтобы сразу броситься в атаку. Однако вместо атаки нас из вагона, где лежали ящики с какими-то железками, за уши вытащил злой дядька в солдатском бушлате.
– Кто такие?! – сердито закричал он на нас с Сенькой.
Мы молчали. Но когда он стал у Кота вырывать самопал, я чиркнул спичечным коробком по своему оружию…
На грохот сбежались люди. Злой дядька валялся на земле, у него дымился бушлат.
Я сначала ничего не понял, но когда у нас отняли самопалы, то все стали смеяться над солдатом, в которого я стрелял.
Дядька поначалу ругался, а потом тоже захохотал.
– Ну, ты даёшь, пострел! – сказал он мне. – А если бы ты зарядил свой пугач дробью или гвоздями?
И тут я вспомнил, что забил в ствол лишь один пыж.
– Ну, вот что, – произнёс парень с кубарями на петлицах, – смех смехом, а мальцов надо как-то домой отправить…
Эх, с каким позором мы шли к родному дому: за руку нас вёл милиционер. Все мальчишки смотрели на нас с презрением, особенно Гришка Гром. Он выждал, пока моя мать поцеловала меня, напричиталась, а потом крепко отлупила хворостиной. После этого подошёл и сказал:
– Давай сюда компас и часы.
Вскоре на войну убежали ещё трое из нашего двора. Но их поймали сразу на путях, когда они лезли в вагон. Так что наша с Котом репутация немного поднялась. И мы снова начали ловить шпионов.
Однажды утром, ближе к весне, я проснулся оттого, что дверь в нашу комнату кто-то открывал.
– Папа! – заорал я и кинулся вперёд.
Меня подхватили две сильные руки, прижали к груди.
– Ох, какой ты тяжёлый стал, Сергунь, – выговорил, наконец, отец.
Я всё ещё висел на его шее, когда услышал за спиной всхлипывания. Обернулся. Мать стояла и смотрела куда-то вниз. Губы её тряслись, из глаз на пол капали крупные слёзы.
– Мам, ты чего? Ведь папка на побывку приехал!
– Насовсем, сынок, – выдохнул отец, – насовсем.
Только тут я заметил, что мать смотрит на папкины ноги. Я расцепил руки и спрыгнул на пол. Отошёл назад.
Отец стоял в длинной изношенной шинели. За плечами – вещмешок. Лицо худое-худое. Я опустил взгляд ниже, пробежал по ряду пуговиц, обратил внимание на костлявые руки и уставился на ноги. Вернее, на одну ногу и деревяшку.
– Вот такие пироги, – словно оправдываясь, сказал отец. Потом развёл руками. – Вот, значит, приехал. Насовсем, значит…
– Это ничего, что твой батя без ноги, – сказал мне на другой день Сенька. – Главное, что живой.
– Это точно, – подтвердил Гришка Гром. – Теперь вам легче будет. Мужик в семье, знаешь, важное дело какое? Без мужика семья не семья, а так…
Я, действительно, был счастлив. Только при товарищах старался не показывать своей радости: ведь некоторые из них остались без отцов.
Лишь старухи во дворе начали говорить, что мы буржуи: мол, мой батя с работы всё тащит.
– Ты их не слушай, дур старых, – сказал мне Гришка. – Это они от зависти, что твой отец теперь поваром работает.
Мой папка до войны считался лучшим поваром в городе. Теперь он кормил раненых.
Вечером мы встречались у госпиталя и шли домой. Я старался идти помедленней, в такт стука деревянного протеза.
Мы шли и молчали. Хотя было такое ощущение, что мы переговорили массу вещей.
Но когда мы входили во двор, я весь ощетинивался, так как бабки тут же начинали судачить:
– Гляди, гляди, карманы-то в шинели какие здоровущие. Туда и порося спрятать можно.
– На раненых отъедаются.
– Только чой-то не толстеют.
– Не впрок, видать, идёт ворованное.
Я сжимал кулаки, на глаза наворачивались слёзы. Но отец креп- ко сжимал моё плечо и тихо приговаривал:
– Ничего, Сергунь, пущай себе болтают…
Честно говоря, я бы не отказался, если бы папка хоть раз принёс с работы что-нибудь поесть. Мама, наверное, этого тоже ждала, потому что однажды не выдержала и сказала:
– Ты бы хоть раз сына на работе покормил. Мне меньше готовить, да и продукты из твоего пайка кой-какие на чёрный день приберегла бы.
Отец подумал, пригладил волосы.
– А что, Сергунь, бери своего дружка и приходи ко мне завтра в обед.
– Пап, а можно двух?
– Валяй!
– Ура! – и я выбежал во двор, чтобы найти Сеньку и Гришку. Они были на чердаке, где пытались поймать случайно уцелевшего голубя. Правда, голуби ещё попадались вблизи элеватора. Но туда нас не пускали местные парни. И мы лишь издали наблюдали, как они били из рогаток голубей и воробьёв. Воробьиное мясо, конечно, вкуснее, но в голубе его больше.
– Тихо ты! – зашипели на меня пацаны, когда я забрался на чердак. – Турман залетел.
– Да бросьте вы его. Нас папка завтра всех троих в госпиталь обедать зовёт.
– Здорово! – обрадовано воскликнул Кот.
– Хорошо, если бы он пирожков напёк, – мечтательно сказал Гром и сглотнул слюну. – Кажется, сто лет их не ел. Горячие такие, с капустой или с луком и яйцами…
И мы предались воспоминаниям. Вспомнили, как до войны выливали в раковину суп с салом и жареным луком, украдкой выбрасывали манную кашу.
– А помнишь, как ты куском булки в футбол играл? – с укоризной спросил меня Сенька.
– А сам-то ты из хлеба шарики скатывал и в девчонок из трубки стрелял!
Да, сколько мы до войны вкуснятины не доели или выбросили в мусорное ведро! Мне после нашего разговора всю ночь снилась та булка, которую я когда-то пинал.
Утром мы втроём не могли дождаться обеда и кругами ходили вокруг госпиталя.
Наконец, время подошло. Отец покормил всех тяжелораненых.
Около него толпились ходячие больные.
Папа наливал им полные миски супа, а потом накладывал по большой порции гороха, который так здорово пах, что у нас прямо слюни потекли.
– Ух, как много, – прошептал Кот, – после такой порции я могу два дня ничего не есть.
Но раненые всё подходили и подходили. За ними пошли медсёстры и врачи. В бочках содержимого становилось меньше и меньше. И вдруг на наших глазах отец разлил остатки…
Мы стояли в углу совсем растерянные и не знали что делать. Но тут мой папа заметил нас и улыбнулся.
– Вы где пропадали? Я вам тут давно отложил, остыло, небось, – и он осторожно подал нам три тарелки с супом.
Супа было значительно меньше, чем он давал раненым. Но когда он подал горох, то у меня от обиды в глазах защипало: каши оказалось настолько мало, что она чуть-чуть закрывала дно миски…
– Эх, Серёга, ну и жмот твой батя, – сказал Кот, когда мы вышли из госпиталя.
Тут я не сдержался и врезал ему. Мы сцепились и упали на землю. Гришка еле растащил нас в разные стороны.
– А чо, я не правду сказал, чо ли?! – кричал Сенька. – Чо, не правду?
– Дурак, ты Кот, – ответил Гришка и дал Сеньке подзатыльник.
– У Серёги батя – что надо. Ты видел – ему самому ничего не досталось, потому что он свою порцию на нас поделил. Так что ты, Серёга, цени батю. И на, забери часы своего деда…
Вечером я смотрел на отца во все глаза. И когда мать вновь печально поглядела на него и тяжело вздохнула, то я не вытерпел и за- кричал:
– Не гляди так на папку! Он сам на работе ничего не ест, потому что у раненых ничего нет. Не смотри так больше!
– Да что ты, Господь с тобой, – испугалась мать. – Да разве я что такое думаю?
Отец внимательно поглядел на меня и под столом по-взрослому крепко пожал мою руку.
ТАТЬЯНА КИЖАЙКИНА г. Чапаевск
Воробьишка
Сон нарушил воробьишка –
Стук да стук с утра в стекло.
– Что тебя ко мне, братишка,
Ненароком принесло?
Я насыплю хлебных крошек
И семян большую горсть.
До чего же он хороший,
Мой незваный ранний гость!
Ты – не глупая сорока,
Что сметает снег хвостом.
Мы прощаемся до срока,
Чтобы встретиться потом.
Ты такой ещё беспечный,
А в гнезде тоскует мать.
Я дождусь тебя, конечно,
Так как я умею ждать.
Вечер
Солнце скрылось за ветками сада,
Горизонт незаметно потух.
Гонит шумное сытое стадо
Утомившийся за день пастух.
И под хор неуёмных лягушек,
Доносящийся издалека,
По дворам разбредутся пеструшки –
Хватит всей детворе молока!
Принесут они запах полыни,
Мух сгоняя хвостом на ходу.
Ну а речка тихонько обнимет
Восходящую в небе звезду.
ИРИНА МИНКИНА г. Жигулёвск
Март
Подойди скорей к оконцу,
На берёзку посмотри:
Словно маленькие солнца
Там повисли Снегири!
В искрах снега луч смеётся:
Я уже не одинок!
По тропинке робко вьётся
Самый первый ручеёк.
День прекрасен без мороза
Меж зимою и весной;
Праздник нынче, манят грёзы,
С юга веет дух лесной.
Обретает силу власти
Золотистый Солнца луч,
Обещает жизнь и счастье,
Разгоняя мрачность туч.
Подойди скорей к оконцу,
На берёзку посмотри.
Видишь маленькие солнца?
Там на ветках – Снегири!…
Горихвостка
Птичье детство – краткий миг
От яйца до взлёта;
Коль премудрость не постиг,
Роковой свобода
В одночасье может стать,
Снисхожденья редки.
Довелось мне наблюдать
Раз урок на ветке:
Два птенца, жара, июль,
Горихвостка-мама.
Клюв налево, вправо клюв –
Целая программа:
Где летать, кого ловить,
Как не стать добычей,
Соблюсти права свои
По науке птичьей.
В Жигулях жара, июль.
Млеет мир безбрежный.
Точно школьники в строю,
Учатся прилежно
Два птенца, даёт урок
Мама Горихвостка.
Всё усвоить надо впрок,
Чтобы выжить просто…
Вверх по тропинке
Каменистая бежала вверх тропинка,
Натыкаясь на большие валуны,
У корней сосны родник шумел в низинке,
За утёсом были домики видны.
Перепрыгивая все преграды ловко,
Не споткнувшись ни разочку на пути,
Поднимался мальчуган без остановки,
Далеко оставив старших позади.
И на первой покорённой им вершине
Удивлённый, чуть растерянный стоял,
Всё глядел, глядел на мир зелёно-синий,
Повторяя слово новое: Урал.
Разве может быть, чтоб небо было рядом?!
Чтоб смотреть на птичьи стаи свысока?
И под радостно открытым детским взглядом
Чуть смущённо улыбались облака.
——————— оОо ———————-
Электронную книгу «У детства глаза большие» можно прочитать и скачать на сайте
https://литсамара.рф
Самарской областной писательской организации Союза писателей России