Из записок экскурсовода
Содержание
Психоискусство
Есть особый раздел науки – психология искусства. Это когда психологи изучают становление человека-творца. Как получается, что человек вдруг начинает творить? Почему в какие-то периоды творит, а в какие-то вдруг перестаёт?
Фокус исследователей направлен на процесс творчества.
Мне же как экскурсоводу постоянно приходится сталкиваться с другой стороной медали – с процессом восприятия искусства. Искусства разного – живописи, архитектуры, ландшафтной атхитектоники, поэзии, декоративно-прикладных штучек. И воспринимают это самое искусство люди разные – знающие и не очень, юные и пожилые, усталые и бодрые, проголодавшиеся и сытые.
Я не музейный экскурсовод – уличный, автобусный, по разным городам мотаюсь. И погоды разные бывают, и ноги мокрые, и солнце печёт. Короче, условия прохождения даже одной и той же дистанции в разное время не совпадают.
Восприятие искусства обусловлено миллионом различных обстоятельств. Что должен сделать экскурсовод, какие нюансы восприятия он может учесть, чтобы люди увидели красоту – и приняли её в своё сердце?
Филологам хорошо. У них специальная наука есть – психолингвистика. Изучает процессы речепорождения и речевосприятия. Меня второе интересует: речевосприятие. Эта сторона худо-бедно, но всё же филологами изучается.
С восприятием искусства всё намного сложнее. Как раз из-за множества переменных. Порой бывает сложно ощутить ту грань, за которой проявление жизни становится искусством.
Мои короткие разнородные заметки 2017–2021 годов – как раз об этом.
Орион
Возвращаюсь с туристами из Смоленска. Уже стемнело. Медитативно рассказываю в микрофон о скульпторе Конёнкове – в Смоленске об этом как-то пропустили, не упомянули.
Дорога немного поворачивает, и я замечаю через лобовое стекло созвездие Ориона. Говорю в завершение рассказа: вот, Орион нам путь освещает. Уже поднимается над горизонтом.
Одна туристка громко с места: вот зачем вы нам лишнюю информацию даёте? К чему вы про Орион сказали?
К чему это я, действительно?
Бегом
Май 2019 года. Куликово поле.
Солнце уже садится, когда мы со стороны Прощёного колодца подъезжаем к Красному холму. Недавно чуть в стороне прошла гроза, и на небе пластами лежат сизые тучи. Солнце из-под них светит особенно пронзительно.
Автобус заруливает на стоянку. Я понимаю, что через пять минут солнце сядет и уже не будет такой потрясающей картины, зову:
– Бегом!
– Куда? – вопрошают изумлённые туристы.
– За мной!
И все туристы несутся за мной метров триста через большую поляну и берёзовые аллеи к щусевскому храму Сергия Радонежского. Причём бежит и семейная пара – мужу 84 года, жене 82.
Обегаем храм – и перед нами открывается простор, и малиновое солнце заливает белые стены башен, окрашивая их и звонницу в ярко-розовый, и сизые тучи сияют фиолетовым, и солнце уже зацепило край земли, и все в спешке достают фотоаппараты и телефоны, и ахают, и счастливы.
Потом мы переходим к колонне, спускаемся к смотровой площадке – солнце скрылось, но небо всё пылает, постепенно переходя в тёмно-лиловый.
Культурный код
Вела экскурсию по Замоскворечью. Была в группе (сборной) молодая пара – симпатичные, лет по двадцать пять. Остановились возле дома, где жил Лебедев-Кумач. Эти ребята первый раз слышат это имя. Одна дама:
– Знаю! Это тот, который «Купание красного коня»!
Подошли к дому, где жил Грабарь. Говорю про Грабаря. Народ кивает, вспоминают «Февральскую лазурь» и «Ходоки у Ленина». Девушка с парнем про это не слышали.
Подошли к дому, где в доме Ардова на диванчике у Баталова гостила Ахматова. Там стоит ей памятник по мотивам рисунка Модильяни… Ардов, Модильяни – господь с ними. Но когда оказалось, что эта молодёжь совсем не знает Баталова, не знает даже, кто такой Гога, он же Гоша, он же Жора…
Культурный код, говорите?
Иван Коржев
Люблю рассказывать историю про то, как возила однажды в Хмелиту и Вязьму скульптора Ивана Коржева, его друга и их жён.
В Хмелите, музее-усадьбе Грибоедова, – царские дубы. Могучие, раскидистые, величественные. Короче, все самые превосходные эпитеты – к ним.
Как воспринимает мир скульптор? Душа его на кончиках пальцев. Иван, казалось, ощупал каждую складку на коре дуба. Потом он сел на толстенное бревно, что лежало вдоль тропинки напротив дуба, и – созерцал. Десять минут, двадцать, тридцать, сорок. Молча.
Лето в разгаре. Солнце в зените. А в парке – прохладно. Птицы не поют – изнемогли. Всё зреет и наливается. А Иван Коржев смотрит на дубы.
Потом я стала его теребить: Иван, пойдём, там ещё ясень Иггдрасиль есть. Мировое древо. В Ясной Поляне дивные ясени (кстати, мне кажется, местные сотрудники не понимают их прелести и не ценят по достоинству). Но тут особый – рельефный, фактурный, толстенный. Одна туристка у меня была, рунолог, так она его обнимала – а потом мне говорит:
– Он помнит…
Я ошеломлённо:
– Кого?
– Сашу…
Грибоедова-то ведь тоже Александром Сергеичем звали…
Так вот, тащу Коржева к ясеню. Он растёт на берегу среднего пруда. По берегам пруда – дивный дух от таволги вязолистной, цветёт валериана – розовые соцветья. Иван находит свою скамейку против ясеня, его друг садится рядом – и ещё 40 минут они молча смотрят на перистые узоры листьев на фоне голубого неба, вдыхают запах валерианы и читают историю мира по коре исполина.
Потом я всё же подвигаю их на то, чтобы дойти до мостков на пруду, полюбоваться видами. Иван говорит:
– Сюда бы (называет чету известных художников-пейзажистов). Они бы эти пруды написали и так, и эдак.
А накануне мы были в Вязьме – и Иван так же смотрел на Одигитрию – до тех пор, пока солнце не село…
С тех пор, когда мне приходится спешить и подгонять туристов, я всегда вспоминаю Ивана Коржева – как он созерцал дубы.
Духовный голод
3 января 2019 года днём очередь в Третьяковку (в несколько слоёв) доходила почти до Большой Ордынки. Когда я шла мимо вечером, очередь кончалась у памятника Шмелёву. После новогодней пищи телесной в народе проснулся духовный голод.
Пользуясь страстями
Лето наступило неотвратимо и неизбежно.
По дороге в Ясную Поляну рассказывала туристам про связь философии Шопенгауэра с идеями Толстого.
5 октября 1881 года Лев Толстой, побывав в Москве, записал в своем дневнике:
«Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию. И пируют. Народу больше нечего делать, как, пользуясь страстями этих людей, выманивать у них назад награбленное».
Что-то изменилось?
Девяносто пять процентов
За поездку я, как правило, только в автобусе, с микрофоном в руке, отрабатываю материала на две университетские пары. Плюс ещё экскурсии по городам.
Из всего услышанного туристами – я знаю точно: 95 процентов информации забудется. Есть ещё не услышанная, когда я рассказываю, а кто-то задремал или был занят своими мыслями, или кондиционер сильно шумел. То есть в лучшем случае – процента два-три задержится в сознании. И потом мне говорят: помню, что было интересно, а что именно – не помню.
Если ещё точнее – останется лишь то, что оставляет впечатление – то есть впечатывается в память. И это не слова, а исключительно чувственные ощущения.
Однажды по дороге из Годенова я попросила водителя остановиться возле озера Рюмники (на современной карте – Рюмниково). Ноябрь, мороз уже ударил – минус десять несколько дней держалось, но снега ещё не было. Озеро замёрзло, лёд прозрачнейший, камешки видны.
Я-то знаю, что там хоть 50 метров иди – вода даже до колена не дойдёт. Мелко. Зашла сама на лёд, говорю туристам: идите сюда! Они боятся: разве можно? Я говорю: вон рыбаки сидят! Далеко от берега! И не проваливаются. Если и провалитесь, не глубже, чем по щиколотку.
Зашли двое на лёд. Ногами едва передвигают. Мы, говорят, первый раз на озёрный лёд ступили. Городские люди.
– Ой, камешки на дне!
Фотоаппараты похватали. Тут как раз солнце под косым углом ударило – лёд пронизало. Народ не выдержал – все на лёд поскользили, на животы легли, камешки на дне фотографируют. Никто не провалился.
Вот это запомнят.
Архитектурная доминанта
Боровск. Улица Ленина. Музей русского купечества. Официально – не музей, не ИП, вообще ничто – его нет.
Начинается экскурсия у наружной ободранной двери, ведущей в убогий подвал. Хозяйка, наследница рода Полежаевых, говорит звенящим молодым голосом:
– Вот этот дом и двор принадлежали нашей семье. Сейчас здесь коммунальные квартиры, во дворе – сараи. Там, где стояла когда-то беседка, высится архитектурная доминанта.
Все поворачивают головы: за разваливающимися сараями, на возвышении среди зарослей бурьяна, гордо царит сортир.
Восьмидесятилетняя энтузиастка, потомок старинного купеческого рода, выпросила у городских властей две крохотные комнатушки в подвале особняка, который когда-то принадлежал их семье. Там она собрала свои драгоценности – посуду, безделушки, столовые приборы, фотографии, вырезки из газет, образцы продукции фабрики, основанной её предками и в течение всего советского периода бывшей градообразующим предприятием. Затхлый воздух, следы протечки на потолке, кривые ступени, прогибающиеся в глубь земли половицы. И одухотворённые глаза женщины, пытающейся сберечь дорогое сердцу прошлое. Городские власти в стороне – их всегда сажали из Калуги, этим людям безразлична история города и его люди.
Только раз
Едем по дороге на Калязин в районе деревне Веригино. Всё вокруг привычно. И вдруг – сиреневый свет ударяет в глаза! Справа и слева от дороги разливается цветущее море.
Поля засеяны какой-то кормовой культурой, похожей на мышиный горошек, и цветут так обильно, что почти до горизонта, до дальнего леса – всё сплошь сиренево-фиолетовое.
– Давайте сделаем фотостоп! – прошу я водителя.
Он тут же тормозит, съезжает на обочину.
Народ высыпает из автобуса, прыгает через сухую дренажную канаву и рвётся фотографироваться. Цветущее это нечто – мне по плечи. Если углубиться хотя бы на пару шагов в переплетение стеблей – словно в море плывёшь.
На утомлённых дорогой лицах светится счастье.
А через неделю ехала – всё отцвело, сияние погасло.
Охотино
Речку Нерль знает в нашей стране каждый образованный человек: на ней стоит храм Покрова на Нерли. Он стоит близ устья Нерли, её верхнее течение перерезает трасса, ведущая от Переяславля-Залесского на Ростов, а в среднем течении – крутые обрывистые берега, сосновые боры на песчаных гривах. Там, недалеко от железнодорожной станции Итларь, – село Охотино, где на рубеже XIX и XX веков построил себе дачу Константин Алексеевич Коровин. И Охотино стало точкой духовного притяжения: сюда устремились друзья художника, среди них любимейшие: Валентин Серов, Фёдор Шаляпин. Шаляпину так понравилось на Нерли, что он позже прикупил себе землю в двух километрах от Коровина и дачу там построил.
Обожаю воспоминания Коровина – и читать, и туристам пересказывать. Особенно про гвоздь, новогоднего волка и охоту на уток. Но не только шутки в записках художника – там точные зарисовки крестьянской жизни, там пронзительная правда контраста между жизнью образованных людей, интеллигенции – и неграмотных, диких крестьян. Как дивились крестьяне тому, что Серов рисовал не новый крепкий дом, а разваливающийся амбар! И страшна история про девушку, которую муж вернул родне по подозрению в отсутствии девственности и которую после этого родня: мать, отец, братья – забила до смерти.
Владимир Селивёрстов
Сердце, душа музея Коровина сегодня – Владимир Сергеевич Селивёрстов. Ему уже за семьдесят, он, как я поняла, считается директором музея. Родился в Охотине, живёт рядом с музеем, под горой, причём бабка намекала ему, что, дескать, внук он…
В доме Коровина была школа, и Владимир Сергеевич там учился. Потом – Ярославль, институт, спортивные достижения, хорошая работа. И вот на пенсии уехал он в родную деревню – и взял на себя заботу о музее Коровина. Он – главная достопримечательность Охотина сейчас. Какая сердечность, какое приятие льётся из его глаз! И какое лукавство! Вот он во дворе дома – окружён туристками. Одна спрашивает:
– А как же вы зимой здесь живёте? Не страшно?
Директор серьёзен:
– Как же не страшно? Страшно. Иногда сидишь вечером, телевизор смотришь – и вдруг изба начинает шататься. Выглядываешь в окно – а это медведь матёрый холкой об угол дома трётся.
У туристов глаза шире блюдец. Верят безусловно! И в этот момент голубые глаза Владимира Сергеевича начинают метать искры. В толпе начинают робко улыбаться – и через несколько секунд все хохочут.
Режиссёр Андрей Никишин, собравшись снимать фильм про дачу Коровина, приехал в Охотино – и когда увидел Селивёрстова, решил изменить сценарий и сделать его главным героем фильма. В 2017 году фильм-элегия был готов «То было давно… Там… В Охотине…» Удивительная картина, от которой плачут слезами очищения все туристы.
Жена и дочь поддерживают Владимира Сергеевича, помогают в работе. Две главные трудности музея: в нём нет печей, были разрушены, и дом не отапливается, зимой там невозможно ни находиться, ни вести экскурсии. Сделали полы в одной комнате – некачественно, половицы прогибаются. Сруб крепкий, но если не топить, то его скоро потерять можно. Вторая проблема – от Ярославки туда чрезвычайно трудно проехать. Сворачивать надо на деревню Вашка, мимо кладбища, к Никольской церкви, и проехать там – надо виртуозом быть. За Вашкой грунтовка более-менее приемлемая.
Владимир Сергеевич ведёт нас на обрыв над Нерлью, где Коровин с Шаляпиным костерок разводили, рыбу удили. В соснах – сладкая земляника. Самая крупная и ещё незрелая прячется в папоротниках.
Пора ехать, но туристки мои обступили Селивёрстова, не хотят расставаться. Прощаясь, он говорит ласково:
– Приезжайте ещё!
И слёзы блестят у него в глазах.
Майя
Была как-то раз группа старшеклассников из Питера – лицей, журналисты и филологи. Хотели экскурсию с литературным уклоном. Веду их по Чистопрудному бульвару. Говорю:
– В Москве ничему нельзя верить. Вот видите: называется: Садовое кольцо. А это не кольцо, а подкова. Видите, говорю, Чистые пруды во множественном числе. А пруд в реальности один!
Вот, говорю, слева подходит Харитоньевский переулок. Вы уже «Евгения Онегина» читали? Кто из персонажей там жил – «у Харитонья в переулке»? К кому Татьяна приехала?
Учительница с ними была, она прямо всем лицом своим подсказывала, кто там жил. Никто из ребят не вспомнил.
В Большой Хохловский с ними свернула, где Мазепа жил. Читаю: «Тиха украинская ночь…» Долго читаю, надеюсь, что вспомнят. Кто автор? Никто не назвал Пушкина. И только учительница, чуть не плача, сказала:
– Ребята, это же «Полтава»!
Спиридоновка
Стоим во дворе на Спиридоновке, метель. Укрываемся от ветра. Я, дирижируя себе самой, рассказываю про историю постройки Шехтелем особняка Зинаиды Морозовой. Из подъезда выходит пожилой мужчина – задорно говорит:
– Такой у нас двор! Направо пойдёшь – к Жолтовскому попадёшь. Прямо пойдёшь – к Шехтелю попадёшь.
«Из старых москвичей», – быстро проносится у меня в голове.
Кузнецы
В Богородском, на фабрике, когда-то знаменитой, а сейчас почти опустевшей, есть музей богородской игрушки. Резная, из липы, характерная, живая. Игрушки с маятником, на балансе – расписные курочки, игрушки на разводах, на планках. На планках самые известные – кузнецы. Это где в середине наковальня, а по бокам – мужик с молотом и медведь с молотом – куют. Планки дёргаешь – молоты опускаются.
Сначала богородский медведь был свирепым, страшным. Тотемный зверь – бер, тот, чьё подлинное имя боялись произносить, именовали «ведающим мёдом», затем Потапычем, Топтыгиным, Михайлой, хозяином лесным. Который мог на липовой ноге ночью к старухе прийти. О ком с ужасом писал Бунин в рассказе «Железная шерсть».
В середине двадцатого века медведь перестал быть страшным для человека. И начали резчики ваять его весёлым да задорным.
Сейчас многие дети и слыхом не слыхивали про резную богородскую игрушку. К пластмассе привыкли, к плоским экранам мониторов. Но как светлеют глаза у людей, когда они берут в руки кузнецов, двигают планки – и стучат по липовой наковальне мужик и медведь.
Розовая кофточка
На пешеходной экскурсии (два часа пешком!) по Замоскворечью, плавно переходящей в экскурсию по Третьяковской галерее (ещё полтора часа на ногах), попалась одна дама лет тридцати – на высоких шпильках, в розовой кофточке. Распахнув обильно накрашенные глаза, спрашивала у меня:
– Мы в Третьяковскую галерею пойдём? И всё там увидим? И «Мишку на севере»? и «Три богатыря»? и «Купанье красных лошадей»?
Цветок трапезной
Трапезная в Пафнутьевом монастыре под Боровском – 1511 год, одностолпная, 260 квадратных метров. Даже по современным меркам – весьма внушительное помещение. Грани столпа расходятся вверх, как дивный цветок. Своды сходятся. По этим дугам сводов звук летит чисто, множится равномерно, не теряется.
Ещё в школе я была – Сергей Вадимович Зеленов возил нас туда, говорил: встаньте в угол и шепчите тихонько – и в другом углу вас слышно будет.
И сейчас так делаю: уйду в дальний конец, запою тихонько: «Алилуйя» или любимое моё «От юности моея мнози борют мя страсти…». Туристы слушают, дивятся. Им кажется, что пространство само звучит.
Погост Крест
Сахотское болото. На болоте бугор. На бугре монастырь – состоит из одной церкви, ограды и двухэтажного здания – там братские кельи. Выходим из автобуса. Простор – дух захватывает. Левитановский пейзаж.
Одна туристка – ко мне – вызывающе:
– Ну и что тут смотреть?
Про белку
Одни из любимых моих экскурсий – в Хмелиту, усадьбу под Вязьмой, где находится единственный в нашей стране музей Грибоедова. Усадьба (двухэтажный особняк в стиле елизаветинского барокко и четыре просторных двухэтажных флигеля по краям двора, церковь, само собой, тут же) принадлежала дяде, тоже Грибоедову. Между прочим, тяга к высоте – на 20 см ниже самой высокой точки Смоленской возвышенности. Ветры, тучи, быстрая смена погоды, серый лохматый лишайник на ветках дуплистых парковых лип.
Среди деревьев парка, бывшего когда-то подстриженным и регулярным, сохранились несколько вековых дубов, посаженных на подъезде к дому князей Буйносовых-Ростовских, которым земля была пожалована после присоединения Вязьмы к Москве. На берегу Среднего пруда – величественный ясень.
В Ясной Поляне высоченные ясени, а тут дерево повело не в рост, а в мощь и толщину. Узловатый фактурный ствол, резная крона, и высота, слава богу.
Однажды у меня в группе женщина была – отставала от всех, ходила с лицом человека прислушивающегося. Она приложила к ясеню ладони, щекой прижалась – замерла. Я потом у неё спрашиваю: ну, как? Она говорит: помнит. Я (оторопело): кого помнит? – Сашу.
Я не сразу сообразила, что Грибоедов был – Александр Сергеевич.
Но я про белку.
Так вот, говорю туристам: этот ясень – Ясень, древо Иггдрасиль. Скачет по нему белка Рататоск, передаёт вести-послания от орла, обитающего на вершинах, дракону в корнях. Красиво так рассказываю, туристы кивают: дескать, знаем-знаем, скандинавская мифология.
Но непременно находится в каждой группе два-три человека, которые начинают шарить по стволу ясеня ищущим взглядом. Спрашивают – глаза ясные:
– А белка где? Убежала уже?
Штурм Лужецкого городища
В Малоярославце мы оказались утром четвёртого января совсем рано, у нас была запланировала экскурсия по монастырю, по городу – обзорная, потом обед и музей. Группа по составу оказалась весьма разнородной, много молодых мужчин, которым церковные дела были явно не интересны. Я рассказал про монастырь и предложила такой вариант: 30 минут свободных, кто хочет – в церковную лавку, в открытую церковь, в чайную, а иные – пойдём смотреть речку Лужу и городище XI–XII веков, которое над этой Луже стоит.
Шестнадцать человек (полгруппы) пошли на городище. С древними вятичами знакомиться.
Вдоль стены монастыря надо спуститься вниз метров пятьсот по дороге крутизной в 15 градусов, потом пройти меж домиками частного сектора – и вот перед нами Лужа и более-менее приемлемый подъём на городище.
По этой дороге вдоль монастыря поднимались в город наполеоновские солдаты.
Мы сначала спустились в пойму, а потом полезли на городище. 12 человек влезли на такую верхотуру – ого! Торжествовали, фотографировались и снимали долину и луг, где строились полки Наполеона.
У меня в сумке был шоколад порционный, купленный накануне в Касимове. Я для себя взяла, подкрепиться. Но неожиданно для себя достала наверху шоколадку и раздала всем по кусочку – в знак победы над зимой и высотой! И тем четверым – это были две пожилые пары, которые дошли до низу, а потом поднялись наверх, к площадке перед воротами монастыря, что само по себе немало. И взрослые радовались этим кусочкам шоколада, как настоящему новогоднему подарку.
А подарком было – ощущение высоты древнего городища, его полёта над долиной, попытка понять чувства древнего человека, вокруг которого извечные леса и лента реки, именуемой Лужей, сокол в небе, мышь в траве, волки совсем рядом, за рекой, – и вековая тишь над миром.
Достоевский
В Муранове, в доме-музее Баратынского и Тютчева, у ворот сидит серый пушистый кот. Он важен и строг. Жмурится на роскошном солнце морозного февраля. Позади него – синие тени. Охранник говорит, что кота зовут Достоевский, а брата его, полностью чёрного, – Чернышевский. Потом обращается к коту:
– Достоевский, проводи гостью!
Достоевский с достоинством поднимается на лапы, ставит хвост трубой и идёт слева от меня по расчищенной дорожке в сторону музея.
Федя
В Абрамцеве экскурсовод обратила наше внимание на скатерть на овальном столе. Синяя ткань, и на ней вышиты подписи. Гостей Мамонтовы просили расписаться мелом на этой скатерти, а потом дочери вышивали подписи. Среди них одна – Федя – долго не была идентифицирована. И когда приехала одна из дочерей Шаляпина и увидела эту подпись, она воскликнула: «Это же папа!»
Совпало: именно этот день был днём рождения Шаляпина.
О нём нам говорили в музыкальной школе, классе в четвёртом, когда мы на хоре разучивали «Дубинушку». Потом, года четыре назад, я ездила в Охотино, на дачу Коровина, рядом, на берегу Нерли, была построена и дача Шаляпина. Тогда я много читала воспоминаний Коровина, посвящённых Шаляпину, и ярко представляла себе, как они вдвоём ходили на охоту и на рыбалку.
В Переславле-Залеском, в музее, есть уголок Шаляпина. Там его голос — со старой-старой пластинки.
Мне казалось, Шаляпина должны знать все.
И вот оказалось, что школьники сейчас не знают. Какого-то новомодного певца знают, а Фёдора — нет.
Что-то неладно в Датском королевстве.
Друзья, вот фильм мой любимый про Охотино. В нём — о Коровине. Но все они — Коровин, Серов, Мамонтов, Шаляпин, Рахманинов — связаны неразрывно. Когда Шаляпин в эмиграции вспоминал Россию — он вспоминал речку Нерль и её сосновые боры на песчаных гривах.
Я уже писала про этот фильм. Владимир Селиверстов, актёр — это не актёр профессиональный, это хранитель дома-музея Коровина и, возможно, его внук.
Совпало: именно этот день был днём рождения Шаляпина.
О нём нам говорили в музыкальной школе, классе в четвёртом, когда мы на хоре разучивали «Дубинушку». Потом, года четыре назад, я ездила в Охотино, на дачу Коровина, рядом, на берегу Нерли, была построена и дача Шаляпина. Тогда я много читала воспоминаний Коровина, посвящённых Шаляпину, и ярко представляла себе, как они вдвоём ходили на охоту и на рыбалку.
В Переславле-Залеском, в музее, есть уголок Шаляпина. Там его голос – со старой-старой пластинки.
Мне казалось, Шаляпина должны знать все.
И вот оказалось, что школьники сейчас не знают. Какого-то новомодного певца знают, а Фёдора – нет.
Что-то неладно в Датском королевстве.
Фильм «Это было давно… В Охотино…» – прекрасный. В нём – о Коровине.
Все они – Коровин, Серов, Мамонтов, Шаляпин, Рахманинов – связаны неразрывно. Когда Шаляпин в эмиграции вспоминал Россию – он вспоминал речку Нерль и её сосновые боры на песчаных гривах.
Сама Ахматова?
В последнюю апрельскую субботу 2021 года под сплошным ливнем водила пешеходную экскурсию по Замоскворечью. Почему нельзя было отложить? Экскурсанты – старшеклассники из города Кемерово. Они в Москве на несколько дней, и час каждый на счету.
Привела во дворик дома на Большой Ордынке, где в квартире Ардова живала, приезжая в Москву, Ахматова. Подвела к памятнику.
Меня переспрашивают с удивлённым невполнедоверием:
– Вот прямо здесь сама Ахматова ходила?
Для нас это обыденность. Для ребят из Кемерова – чудо.
Почувствуйте разницу.
И ещё:
Ахматова – миф. А разве миф может быть жёстко привязан к хронотопу?
Август Грабаря
В Абрамцеве открыли отдел живописи XX века, который был на ремонте почти 15 лет. Там есть роскошные картины. Очень понравились мне гладиолусы Грабаря. Такая живость в них, такой трепет. Люблю Грабаря зимнего, солнечно-снежного, тени его, сквозное кружево и цветовое пиршество. И здесь – пронизанный солнцем август.
Гагарин приземлился в Твери
Картина Василия Басова «Здравствуй, Земля!» написана в 1961 году. В интернете встретила обрезанные по краям версии. Она большая, хорошо освещена и такая настоящая, что дух захватывает. Вспаханная земля и свежее небо, и радость: я живой, я дома.
Смотрите подлинники, друзья.
Пластов
В Твери, в Путевом дворце, увидела подлинник картины Пластова «Первый снег». Знаю её чуть ли на наизусть – в школе по ней сочинение пишут. И была возможность ещё раз убедиться, что репродукции – это плохо, подлинник – хорошо.
Какая она прекрасная! Какая живая и радостная! Сколько деталей на ней – и сорока на берёзе, глядящая на ворону на снегу, и очарованное лицо девочки, и её голые ножки между валенками и платьицем, и возница на санях сзади. Вспоминается Паустовский: «Первый снег так к лицу земле!»
Про кокошники
Свечная башня Борисоглебского монастыря в Торжке.
Посмотрите на окна: они завершены как килевидные кокошники с московском узорочье XVII века. Но килевидные кокошники в то время никогда не завершали окон. Значит, не XVII век. И все три окна (среднее из которых не окно, а дверной проём, предполагающий деревянную галерею вокруг, но изначально не имевший её, то есть опять же ложный) объединены одним закомарным покрытием опять же с килевидным завершением, но это не закомара конструктивная, а опять же ложная, для изобразительного эффекта. Потому как следующий ярус держится на угловых столпах.
Вот это даёт нам указание на модерн, точнее, неорусский стиль. Причём очень ранний неорусский стиль: проект 1868 года. Это как кокошники для фрейлин в XIX веке при дворе – шёл поиск новой русской идентичности.
И результате башня выглядит эффектно и живописно.
Баженовское утро
2 января 2020 года. Отъезд из Москвы в 7.30.
Было только восемь утра, как мы уже прибыли в Быково. Там Владимирская церковь – баженовская неоготика. Для нашей территории – просто чудо. Открыли нам второй ярус, мы туда еле вскарабкались – лестница обледенела. Там – счетверённые колонны тёмно-красного мрамора, какие хотел Баженов установить в Большом Кремлёвском дворце. В Кремле ему не удалось, здесь – сумел. Иконостас лаконичный – Владимирская Божья матерь и Иисус. И всё. Солнечные лучи играют.
Потом отправились в парк, где на холме стоит заколдованный замок – дворец Измайловых. Солнце, синее небо, мороз, белейший снег, вековой, поросши мхом дуб, пруды подо льдом, баженовская ротонда, тропинка через пруд и в гору – к замку. Кариатиды держат портик.
После этого я говорю: ну, теперь нам до Егорьевска примерно два часа ехать, все рано встали, и пока можно будет подремать.
Одна женщина отвечает:
– Я спать не буду: боюсь что-нибудь красивое пропустить!
Есенин в хрустале
В музее хрусталя в Гусе-Хрустальном (здание первоначально было Георгиевским храмом, его проектировал Леонтий Бенуа, оформляли картинами и мозаиками Васнецов и Фролов) – один из туристов, солидный мужчина, буквально подбежал ко мне, говоря:
– Это лучшее! Ради этого стоило ехать!
Показывает мне на фигурную вазу из чёрного дымчатого стекла, края широкими фестонами:
– Я даже не знаю, что это такое! Это поразительно!
«Маатанин», – вспомнилось мне.
Потом у другой витрины с махонькими рюмочками, когда туристки объясняли мне, что значит «быть под мухой», он схватил меня за рукав:
– А вы видели Есенина! Это же подлинный Есенин!
И потащил меня к противоположной витрине. Я подумала: неужто я хрустальный бюст Есенина пропустила? Но там – набор хрустальной посуды: на прозрачных стенках выгравированы веточки, на них сидят оранжевые, желтоватые, красные капли – рябина!
– Это же Есенин! – восклицал мужчина. – «В саду горит костёр рябины красной!»
Я подумала: может быть, мастер действительно повторял про себя эти стихи – как молитву, создавая такой вдохновенный сервиз.
И туристка подошла:
– Лучшего здания для музея хрусталя подобрать трудно. Хрусталь здесь – как боговдохновенная песнь.
Апрель 2025 года