Поэт, писатель, литературный критик, председатель Союза литераторов России. Родился 5 февраля 1980 года в городе Москве. Организатор проектов «Литературные четверги в Добролюбовке», «Дискуссионный клуб «Кашалот», «Александрийский поэтический форум», «Карта молодой литературы» и других.
Мастер фестиваля поэзии «Мцыри», член жюри фестиваля «Филатов-фест», ведущий семинара поэзии на фестивале «Большой Донбасс-2023». Ведущий авторского семинара «Эголокация». Тренер команды «Кашалот» на Кубке большого слэма (Москва). Лауреат фестиваля «Лиффт», фестиваля «Русский Гофман», премии «Серебряный Роскон-2020», премии «Орден «Рыцарь фантастики» (им. И.Г.Халымбаджи), 2020 г., дипломант премии Дельвига, 2020 г.
Автор сборников: «Точка зрения», 2012 г., «Кашалот», 2013 г., «Когда он шагнёт», 2015 г., «Московский пират», 2017 г. Составитель антологий «Созвездие Кита», 2017 г. и «Созвездие Кита. Орбиты», 2020 г. Произведения автора публиковались в «Литературной газете», «Независимой газете», газете «Литературные известия», журнале «Если», журнале «Мир фантастики», журналах «Москва» и «Дагестан», альманахе «День поэзии», альманахе «45 параллель» и других изданиях.
Живёт в Москве.
Содержание
«Свирель…»
стихотворения
Свирель
Оплачен чек, очищен гардероб.
Поэт усталый думает о малом,
Как в формулу полночного метро
Вписать себя случайным интегралом.
Друзья зовут в турне по кабакам.
Какой концерт, скажи, без афтепати?
Он ищет повод, чтобы отказать им,
И все-таки колеблется слегка.
И ночь вокруг, как темная река,
Московских крыш неровные обводы.
Подобны стае рыб глубоководных,
Подсвечены над ЦУМом облака.
Поэт молчит, вдыхая воздух влажный,
С оттенком кофе, с толикой вины,
И города неоновые сны
Врываются в вагон многоэтажный
Его души. К чему пустое пьянство?
Он отступает, опуская взгляд,
И заполняет гулкое пространство
Неугомонный сменщик-снегопад.
Поэт ныряет глубже в темноту.
Чешуйки праздника, фонарики во рту,
И под затылком зернышко мигрени,
И зев подземки, десенный гранит.
Сусальный купол церковки блестит,
И на него с прищуром смотрит Ленин.
Поэт стремится ниже к поездам,
Но часть его еще гуляет там,
Вычерчивая странные маршруты.
Едва заметный только лишь котам
Уже не свет, еще не пустота,
Дагерротип непрожитой минуты.
Как сон, как дым, как темное крыло,
Неоновой и снежною иглой,
Пронзая город сонный и пузатый.
И шов неровный вьется по дворам,
Скрепляя совершëнное вчера
С зародышем неведомого завтра.
Поэт уснул, укрывшись с головой,
Кофейной и ликёровой Москвой,
Кузнечиком в соленой карамели.
И где-то возле Крымского моста
Дежурный ангел кошкам и котам
Тихонечко играет на свирели.
Кот-эмир
Кот живет в магазине ковров.
Он велик, молчалив и суров.
Отвергая иные продукты,
Кот питается рыбой из бухты.
Его морда, как два кулака,
Он глядит на меня свысока.
Из коврового пёстрого мира,
Кот ленивый с повадкой эмира
Золотые таращит глаза,
Лапу поднял, надумал лизать,
Чуть помедлил, пристроил обратно,
Слишком это энергозатратно.
Растянулся, истомой влеком,
До обеда ещë далеко-о.
Иван-чай
Занялся иван-чай вдоль железных дорог
И вокруг телеграфных столбов,
Это ночью сквозь почву сочится парок
От дыханья подземных богов.
Двор опять покрывается мхом и травой,
Зарастают могилы, и радио вечно молчит.
На картине Саврасова в старой пивной
Постоянно весна и уже прилетели грачи.
Продолжается жизнь за хрустальной стеной.
Кто-то сходит с дистанции, кто-то выходит сухим.
Дорожает вино, и зачем эта ночь
Если в ней не родятся стихи?
Загорится огонь за рекою вдали,
Глухо ухнет упругая твердь.
Это яблоки падают к центру Земли
И не могут никак долететь.
Это гений крушит скорлупу январей,
Это вечность кусает себя за чешуйчатый хвост.
Это вновь Персеиды подходят к Земле,
Чтоб рассеять над ней
Золотое безмолвие вечно сгорающих звëзд.
Источиться о воздух, рассыпаться в пыль,
Со слезами дождя на Россию упасть невзначай,
И смешаться с землëй и расти, как растëт
Вдоль железных дорог и столбов иван-чай…
Ничего не просить, ни о чëм не жалеть,
Лишь сиреневым дымом по воздуху плыть не спеша,
И дышать, и любить хоть немного авансом,
А дети, когда подрастут непременно решат.
Выходи! Поднимайся! Пока не остыла руда,
Пока рот не зашили скупым канцелярским стежком.
Говори за себя и за тех кто умолк навсегда.
Все иное тщета-пустота. Говори-говори! Не молчи!
Намолчишься потом…
Тунайча
Ворон смеется, похоже на дядю Петю,
Долгое, толстое, тяжкое: ха-ха-ха.
-Папа, скажи, а под сопками спят медведи?
-Спят, и о землю чешут свои бока.
Озеро сонное вечером всë в тумане,
Рыба плеснет — волна достигает пирса,
Прямо к сторожке, словно их что-то манит,
Тихо, как тени, ночью приходят лисы.
Смотрят на звëзды, острые морды вскинув,
И не страшатся запаха человека.
Ночью на озере ветер толкает в спину,
Словно зовет взапуски по воде побегать.
-Папа, я слышал, здесь самураи жили,
Дикие, страшные с шашками наголо.
-Жили когда-то, но мы их давно убили.
Драться с японцами, Ванечка, тяжело.
И потянулись на юг самураев души
К капищам Нары, к шепоту криптомерий,
Кто заблудился, вселился в косяк горбуши,
В море гулять, идти умирать на берег.
Море штормит, кипят на волнах буруны,
Как на картинах мастера Хокусая,
-Папа, скажи, а если придут тайфуны,
Нас же с тобой тайфуны не покусают?
-Спи, засыпай, нам ли боятся бури?
Тем у кого тайфуны бегут по венам,
Силою воли и заповедной дури
Мы континент поставили на колени!
Всë, от пучин морских до небесных высей,
Неутомимо держим в руках железных.
Ванечка спит, Ванечке снятся лисы,
Ворон смеется, ворону всë известно.
Боги
Сражаются боги, трещит скорлупа небес.
Их гневное пламя себе утоленья ищет.
А мы, обезьяны, любили сожженный лес,
Мы сеять его выходим на пепелище.
А мы — инженеры, творцы городов и сëл,
Мы строим дома и мосты над большими реками.
Мы очень упрямы и мы восстановим всë,
Когда у богов разрядятся батарейки.
Когда саранча перестанет лететь «на вы»,
И белый ковыль зашумит над полями брани,
Останутся в песнях и толках людской молвы
Медвежая ярость и грозный напор кабаний,
Мы будем трудиться, своë колесо вертеть,
Зализывать раны, стареть и считать морщины,
И к старым курганам привычно водить детей,
И горькую пить на каждую годовщину.
И в темные храмы входить, обращая взгляд
К, мерцающим в камне, далеким престолам млечным,
Где, битву окончив могучие боги спят,
И тихо молиться, чтоб сон их продлился вечно.
Сон в летний день
Я сплю, империю под щёку положив,
Еë святые золотые миражи,
Ее волхвов, князей и декабристов,
Колхозницу в обнимку с трактористом,
Кого-то в каске с разводным ключом.
На шпилях дремлет праздник кумачовый,
И шашлыки под песни Пугачёвой,
Наивной и молоденькой ещё.
Курорты Крыма, здравницы Кавказа,
Приятеля в обнимку с унитазом,
Себя похмельного сосущего боржом,
Смотрящего в туман седой и волглый,
Что поутру раскинулся над Волгой,
Такой густой, хоть режь его ножом.
И в нем плывут неясные картины.
Вот колокольня, точно звездолёт,
Мне снится номер: «Здравствуйте, аллë?
Не удивляйтесь, позовите Нину…»
Идëт горбуша в бухты Сахалина,
Таинственно мерцают косяки,
Плывут такси над спрятанной Неглинной,
Плывёт реклама, звёзды, маяки…
Мне б только сон заветный не прощёлкать.
Чего еще упрятал я под щëку?
Собаку рыжую и кролика в пенсне,
Мир полный новорожденных открытий,
Которые надумал позабыть и
То, что Бог творил его во сне.
Я сплю, я сплю уже три года с лишком,
Мой друг, не заколачивайте крышку,
Прошу, мон шер, оставьте, comprevu?
И то, что разомкнулось станет целым,
Трава взойдёт, корабль достигнет цели,
И Нину к телефону позовут.
Циферблат
Лестница к морю из вдохов и выдохов.
Персики, барсики, свежий инжир.
Мальчик-тушканчик, как же ты вымахал!
Или напротив — скукожился мир.
Сжался, бедняга, сушëной кизилиной,
Дряблую мякоть жевать не резон.
Непокоренная стынет Бразилия
Африка катится за горизонт.
В мае земля кровоточила маками.
Нынче — полыни сухой аромат
Мальчик-тушканчик, жизнь — это маятник.
Лестница к морю и та — циферблат.
Стрелки-скрипелки, колени трескучие.
Мысли пустые, по ветру труха.
Крымские горы под низкими тучами,
Словно княгини в собольих мехах.
Лето не спето, а сумерки зимние.
Глянь-ка на время, уже «без пяти»
Полно, тушканчик, бог с ней, с Бразилией.
Нужно до моря хотя бы дойти.
Письма февралю
Жара плывёт, Луна идёт в зенит,
Комар звенит и мысль моя звенит
Едва-едва, как мелкая монета.
Мне нужно спать, но всё-таки не сплю,
Я письма шлю родному февралю,
Как будто бы с другого континента.
И я пишу: Привет тебе, привет!
Здесь снега нет, мороза тоже нет,
А лёд бывает лишь на дне бокала.
Здесь пьют вино и ездят на такси,
Здесь отродясь не видывали зим
И никогда не спят под одеялом.
Здесь люди беззаботны и легки.
Им не нужны полынные стихи,
Мерцание и шепот в полумраке,
И я гляжу на этих симпатяг,
И думаю, не лучше ли вот так,
Чем вечные сомнения и страхи?»
И мне в ответ пульсирует жара,
И бог приходит в звоне комара
То по-китайски, то по-абиссински,
Над крышами мурлычет лунный кот,
И города гигантский теплоход,
Заходит в август, точно в порт приписки.
Ревун
На белый свет большого маяка
Слетаются ночные облака,
И шепчутся, и строятся по кругу,
Как мотыльки, как тени на челе,
Как паруса ахейских кораблей,
Натянутые жадно и упруго.
И следует по небу лунный челн,
Легко пронзая копьями лучей
Недвижную поверхность вод бездонных,
Чтоб цепкий взгляд на время отыскал,
Меж хищными перстами черных скал
Кружение русалок и тритонов.
И ниже, на границе темноты,
Как шпили замков острые хребты
Он видит, обмирая и не веря,
Обводы исполинских плавников,
Гигантских лап, и ребер, и клыков,
И голову чудовищного зверя.
Вот зверь спешит к сиянью маяка,
Вокруг него бессчетные века
Вздымаются подобьем истуканов,
И стаи переливчатых тунцов
В сравненьи с ним, как россыпь леденцов
На бархатистом брюхе океана.
И он восходит, и в ночи ревëт,
И крик его таранит небосвод,
Как зимний шторм, как трубы волчьей вьюги,
Как грозные архангелов рога,
Как самый одинокий ураган,
Скитающийся в поисках подруги.
Кричи для нас неведомый ревун
В сиянии холодных долгих лун,
И в час глухой, безвидный и беззвездный.
Наш разум — это рукотворный свет,
И мир вокруг на миллионы лет
Мучительно-прекрасен и не познан.
В гавани ветров
Мы так юны и беспечны были,
И дом свой звëздный из звонкой стали
Отдали морю, сменяв на крылья,
И, ввысь поднявшись, на них летали.
На волю ветра в потоках света
С покрытых солью морских утëсов
Бросались, думая что — бессмертны,
Пугая царственных альбатросов.
Нам скалы в спину смотрели немо,
А мы, не веря, что в бездну канем,
Бескомпромиссно желали неба,
И, как могли, отрицали камень.
За то, что холоден он и тяжек,
За то, что с камнем не сваришь каши,
И, так твердя, не следили даже,
Как время ело минуты наши.
Трепали бури на окнах ставни,
Весной за рыбой спешила нерпа,
И в каждом шаге всë больше камня,
И в каждом вдохе всё меньше неба.
Мы стали медью котлов домашних,
Стволами сосен, смолистым дымом,
В легендах канувших дней вчерашних
Своими днями заполнив дыры.
А наши дети надели крылья,
А мы кричали им вслед с утëсов:
«Мы тоже-тоже крылаты были! »
А ветер слизывал наши слëзы.
И мы смотрели, как солнце тонет,
Как птицы в небе идут кругами,
И жëг ступни, и кусал ладони,
Нагретый за день солëный камень.
Байконур
Солнце восходит, плавится солончак,
Тень отмечает царственный бег верблюда,
В городе мëртвых из жёлтого кирпича
Несотворëнное время лежит под спудом.
Вечность шлифует старый, сухой хитин,
Спят аммониты, тени пучин вчерашних,
В нашем активе десять часов пути,
А впереди — гимн паутинных башен.
Это пульсирует жила чужой мечты
В тяжком бетоне, в стоне стальных юдолей,
Властно вплетая в медный напев пустынь,
Музыку космоса, тон непокорной воли.
Храм Человека… разве такому быть?
Разве способна сумма земных усилий,
Точно охотник зверя, копьëм пронзить
Купол небес бескомпромиссно синий?
В тень отступая, пятится каракурт,
Цифры отсчёта выпуклы и шершавы,
Вечность вцепляется сотнями барракуд,
И не даëт больше ступить ни шагу…
Но прозвучит веское слово «Пуск! »
В нужный момент, вторя приборам точным,
В теле ракеты ровный родится пульс.
Это Земля сдвинулась с мёртвой точки!
Это страна, что создаëтся днесь
В пламени стартовом плавит свои оковы.
Время пошло! Значит, надежда есть!
Время пошло! Стало быть, есть стыковка!
Про рыб
Рыбы редко выходят на сушу,
Но, порою, случается так:
Омертвелые скользкие души
Метеор или дальний маяк
Всколыхнет небывало и грозно,
И, природе своей вопреки,
Рыбы выйдут из моря под звезды,
Неуклюже задрав плавники.
Этот космос прекрасный и жуткий
Очарует созданий глубин,
Наполняя до каждой чешуйки
Тем, что тянет, зовет, теребит.
И у нас происходит такое.
Посреди ежедневных забот
Что-то вспыхнет, лишая покоя,
И куда-то тебя позовëт.
И погонщик толпящихся литер,
Дрессировщик разнузданных фраз
Вдруг берет и срывается в Питер,
Или вовсе — летит на Кавказ,
Или едет туда, где от боли
Разрывается мир на куски,
Или топит печаль в алкоголе
И без счета смолит косяки,
Или слушает бубен шамана,
Запивая байкальской водой,
Или он на плато Путорана,
Вдалеке от больших городов,
Засыпая в таежной избушке,
Предвкушает иные края,
Что ж тебе не сидится, зверушка?
Что ж ты мечешься, рыба моя?
То замкнешься в себе, как монашек,
То устроишь кабацкий дебош,
То бывает прочтешь — до мурашек!
То какую-то лажу прочтешь,
То полюбишь кого-нибудь сильно
С безнадежностью всех февралей,
То весною бесстыжей и пыльной
Вдруг замрешь, как сосна на скале,
И, влекомый внезапным порывом,
Сложишь песню, напишешь стишок.
Ну а так… мы обычные рыбы,
Говорящие, скользкие рыбы
С неудобной горячей душой.
Незнание
С одними плохо мне. С другими — не могу.
Я не в воде, и не на берегу.
Мой путь лежит вдоль шва водораздела,
Не разбираясь нечет или чëт,
Туда, где что-то теплится ещë,
Идти, пока в груди не опустело.
Пока звезда вечерняя горит,
Пока старик привычно мастерит
Из пустоты мерцающие души,
Я завещаю детям городов
Цепочку остывающих следов
Не бог весть что, но это, всë же, лучше,
Чем ничего, чем ничего не жаль,
Пчелы укуса, шрама от ножа,
Следа помады на щеке небритой,
И юности, ломающей края,
Что ждет удара братского копья.
Сократ когда-то тоже был гоплитом.
Вопросы вызревают в тишине
О верности, о мире и войне,
О тех, кто ждал и тех, кто шëл по краю,
И, кто держал по ветру паруса…
Я знаю только то, что вижу сам,
Я знаю то, что ничего не знаю.
Шагать вперед, покуда хватит сил,
По тетиве, по вене, по оси,
По грани, наступающего моря,
И слушать, как вздымается прибой,
Привычно погребая под собой,
Осколки недосказанных историй.
Акация
Акация цветет не вопреки,
Не от того что я пишу стихи,
А просто май гуляет по планете.
И города разверстая скула,
Как будто вновь упруга и бела
Под водопадом палевых соцветий.
Беспечные над морем облака
Ныряют в абрикосовый закат
За горизонт суждений и событий,
И ветер в дымоходе тянет «до-о»,
И не уронят птичее гнездо
Обугленные кости перекрытий.
Еще вчера здесь бушевала тьма,
А нынче строят новые дома,
Работают «Продукты» и «Аптека»,
Но как отстроить заново в душе
Из разоренных хрупких витражей
Утраченную веру в человека?
И как сказать, не отводя глаза,
Отбросив «против» и оставив «за»
В застывшие, измученные лица,
Найдя слова на русском языке,
Что человек с оружием в руке
Совсем не обязательно убийца.
Что боль пройдет, что раны заживут,
Что к Дню Победы праздничный салют
Не вызовет желания укрыться
И потеряет мрачный колорит,
И кто-с-каким акцентом говорит
Таинственное слово «поляница».
Ну а пока акация пышна,
Есть хлеб ржаной и толика вина,
И греет душу робкая надежда,
Что, как всегда, восторжествует жизнь,
И город восстановит витражи,
Хоть никогда уже не будет прежним.
Спуск к реке
Вдоль стен монастыря и магазина Zara
Проветриться к реке шагаю от пивной.
Готический собор похож на бронтозавра
С неровной чешуëй из серых валунов.
От камня мостовой до ворона на ветке
Здесь каждая деталь впечатана в ландшафт.
В витрине золотой грустят марионетки,
И старые часы привычно не спешат,
А как начнут звонить, так тут уж время вышло
Укладывать в футляр трамваи и мосты,
Лукавый лицедей на черепичной крыше
Примерит скорбный вид, копируя святых.
Он не приемлет клир, не следует канонам,
Но рваный плащ его до странности крылат,
И, словно лития тугому небосклону,
В преддверии грозы бубенчики звенят.
Танцует лицедей. Коленца всë фривольней,
И авангард дождя уже вступает в бой,
И колокол-титан на старой колокольне
Под громовой раскат ударит сам собой.
И люди потекут, так будто мир расколот
По улице к реке, подобные воде,
Покуда в землю бьет грозы тяжелый молот,
Укрыться по углам, не зная кто и где.
Но вот прошла беда, умчалась туча прочь и
Зеваки пьют глинтвейн и кушают гуляш,
Забыв о том, что мир обманчив и непрочен,
И всяк его легко упрячет в саквояж.
Кораблик-старичок отчалит от причала,
Проказник-лицедей с лица стирает грим.
Пародия на жизнь милей оригинала.
Пародия на смерть не терпит пантомим.
Младшему другу
Присели за стол. Ну, что там? Давай-рассказывай.
Ты точно как я, но только другой, вчерашний.
А если по правде, то мы совершенно разные.
Порою настолько, что даже бывает страшно.
Дело здесь ни в принципах и ни в культурном коде,
Эта история не так уж и напрягает.
Только кажется мне, что земля, по которой ходим,
У меня — одна, а у тебя вот… совсем другая.
И этот Арбат, и птицы, и огоньки,
И даже официант по имени Джанибек,
Как будто нам светят разные маяки,
О разном грустит и плачет весенний снег.
И если с тобою сейчас замахнём по сто,
И выдохнем резко до чëртиков в переносице,
То запах земли, будоражащий и густой,
По-разному в ноздри твои и мои попросится.
Но ты ведь не пьешь, ты куришь кальян на дыне,
Плывет между нами густое дынное марево.
Ты это не я, то я — то не я, то ты не…
Мы лучше всего научились недоговаривать,
Как нам завещал хохочущий доктор Ливси,
Язык за зубами, а зубы стучат от холода,
От долгих прогулок случаются игры в бисер,
Рождаются два непохожих безлюдных города.
Мигать светофорами, в парках встречать весну,
Гудеть проводами, водою журчать по лестницам,
И я понимаю, что если сейчас усну,
То мир не исчезнет, а только слегка изменится.
А если же я растаю, как дынный дым
Бамбуковой трубки большого седого бога,
Мир станет твоим, наконец, до конца твоим.
Лишь только Арбат и птицы — мои немного.
Ликия
В сосновых лесах настоялся полуденный зной.
Ни ветра, ни вздоха, молчат беззаботные птицы.
Лишь кто-то незримый идет по тропинке за мной,
Спускаясь в распадок к забытым ликийским гробницам.
И взгляд его жжет, точно угли походных костров,
Шаги невесомые прячутся в пепле полыни,
А тело его защищает волшебный покров.
Из сладкого запаха, солнцем изнеженных пиний.
Кто это шагает под сенью раскидистых крон,
Из чрева земного, из влажного темного лона?
Могучий ли Главк иль владыка людей Сарпедон?
Иль, бьющий без промаха, отпрыск царя Ликаона?
Не в пасмурный день, и не в час, когда светит Луна,
Зачем он явился под яростным солнцем палящим?
И тень промолчит, что однажды придется и нам,
Страшиться данайцев некстати дары приносящих.
Что каждый из смертных получит по вере его,
Что нет Илиона, который бы не был разрушен,
И бьется Таласса в тенетах своих берегов,
И рыбы резвятся в руинах твердынь затонувших.
И камни гробниц источают полдневные сны,
Темнеют провалы и пропасти дышат прохладой,
И, точно клинок, рассекает доспех тишины
Любовная песня цикады.