Поэт, прозаик, бард, деятель культуры, член Союза писателей России. Родился 28 августа 1966 года в Коми АССР.
Лауреат Всемирного литературного форума им. К. Нефедьева (2002), литературной премии журнала «Москва» (2005), литературной премии «Поющие письмена», премии имени Владимира Качана «Поющий поэт» (2023), литературной премии им. Бориса Корнилова «На встречу дня!» (2023), Пушкинской премии (2024) и других.
Публикации в журналах «Москва», «Дружба народов», «Наш современник», «Воин России», «Молодая гвардия», «Смена», «Работница», «Роман-газета» и других.
Автор восьми книг.
Художественный руководитель фестиваля «Покровский собор» и фестиваля авторской песни «Большой Донбасс».
Живёт и работает в Москве.
«И Бог со мной ночами говорил»
стихотворения
***
Вдруг вспомнилось — ветер и верба.
Зачем? Ты не звал. Ты не рад.
Но снег начал сыпаться в небо,
Чтоб выпасть полвека назад.
Ты — житель, рождённый общагой
Ты платишь оброк гопоте.
И отчим бьёт страшно, с оттягом
По детской твоей наготе.
Ты — Ромик, ты — Лëшка, Серёга.
Ты — лыко нелепой строки.
И жизнь наплевала на Бога,
Ломая тебе позвонки.
Ползут облака через силу,
Морозы терзают стекло.
Ты ходишь к отцу на могилу,
За детством, где свет и тепло.
Ты учишься врать понемногу.
И вырастешь юрким, как мышь.
Но Ромика, Лёшку, Серёгу
Уже никому не простишь.
Ты выйдешь из дома в дорогу —
Для сердца искать города,
Чтоб Ромика, Лёшку, Серёгу
Не встретить уже никогда.
И чтоб не жениться на Оле,
На Вике, на ком-то ещё
С коленями в гречке и соли,
В горохе. Ну, ладно. Молчок.
Ты выйдешь. Обратно ни шагу.
Что светит в родной стороне?
За отчима, мать и общагу
Однажды сгоришь на войне.
Вдруг вспомнилось — дерево птичье,
Икона, будильника ход.
И в маковку длинно мурлычет,
Тобою зарëванный кот.
***
Иоганн Себастьян Бах, немецкий композитор.
Первый начал использовать большой палец во время игры на органе.
Снова ночь органная убрана белым
Яблоневым цветом и веткой сирени.
Поправляя галстук рукой неумелой,
Старый призрак кирхи присел на ступени.
Замирает часто. Моргает по-детски.
Он в годах серьезных, но все же при деле.
Органист-астматик Изосим Дворецкий
Ничего немецкого, чу, не приемлет.
На его макушке — горластая птаха.
Над его походкою тешатся дети.
Он играет так, как играли до Баха,
Позабыв про три с половиной столетья.
Сдерживая кашель и вздрогнуть не смея,
Он играет молвить не смея и слова.
Так, как это делали добрые феи,
Чуть касаясь клавиш без пальца большого.
Время оно три с половиной столетья.
Медленно играет Дворецкий Изосим.
А большие пальцы ему в сорок третьем
Офицер немецкий сломал на допросе.
Нет давно во взгляде ни боли ни страха.
Не было тринадцати ему в сорок третьем.
Он играет так, как играли до Баха,
Позабыв про три с половиной столетья.
***
Спи, мой ангел. Ночь прекрасна.
Смотрит звёздочка в окно.
Жизнь трудна, порой опасна,
Но прекрасна всё равно
И в любую непогоду,
В налетевшую беду.
Вот и я ступил на воду.
И по ней к тебе иду.
Словно ветер сумасшедший.
По воде, как по степи.
Золотой листвы арпеджио.
Спи, мой ангел, сладко спи.
Я иду и слышу Слово
В бликах по воде большой,
Как пальто, перелицован,
С обнажённою душой.
Сумасшедший, пьяный словно.
Под ногами — облака.
И звезду в седые волны
Отпускаю с поводка.
***
Виолончель грозы в начале мая.
Глаза у птиц в горячей позолоте.
И голова куда-то улетает,
Сорвав резьбу при резком повороте.
Тень тополя приклеилась к афише.
Гнездо грачей раскачивает бездну.
Влюблённые целуются на крыше,
Как облака, готовые исчезнуть.
Раскачивают горизонт качели.
На нитке птичий гомон держат дети.
И небеса висят виолончелью.
И Бог выходит из углов на ветер.
Держа смычок, и струнами деревья
Вздохнули, наклонясь над бездорожьем.
И ты глядишь в небесные кочевья.
И жалок дух. И музыки подножье.
***
Испуганно глядел на небо ельник.
Полярная звезда брела рекой.
Ночной туман из берегов в деревню
Сбегал, как из кастрюли молоко.
Над лугом кольца стягивали совы.
Тень по стене тянулась от ружья.
А я смотрел в окно на бор сосновый,
Заслушиваясь скрипом бытия.
Светила мандариновая долька
Луны. В углу избы – пастушья плеть
И сапоги, убитые настолько,
Что никогда не смогут умереть.
И страшную река тянула байку
Про лесосплав, про самолёт АН-2.
Всю ночь старуха штопала фуфайку
И думала, что всё ещё жива.
На убранном столе светились крошки.
Сквозь брёвна проступала немота.
Курил пастух, и голубые мошки,
Как из дупла, летели изо рта.
Я вырос в тех краях, где мало света,
Где тьма порой рождается из тьмы.
Из снега – снег. Где маленькое лето,
Как дырка на подоле у зимы.
Я помню неба низкого изнанку,
Когда гундосил дождь, как пономарь.
И женских споров – красную волчанку.
И лесовозов выхлопную гарь.
Ещё лай ветра, череду заборов.
И праздники с гармонью и треской
В кровоподтёках пьяных разговоров,
А после – с неизменною тоской.
Там над убогой почвой крыши чахли.
О новой смерти ворон голосил,
Но звёзды там черёмухою пахли.
И Бог со мной ночами говорил.
***
Смеркалось. За окном зима уснула.
И кошка, в потолок хвостом трубя,
Угля чернее, в ухо мне шепнула:
— Не спрашивай, что было до тебя.
Как я устала, постоянно плачу!
Ни ласки, ни веселья, ни любви!
И холод этот на полу собачий.
И брови бородатые твои.
Люби меня за пропасть между нами,
За то, что кем-то я всегда больна.
За то, что нам не надо рукавами
Соприкасаться — вот моя спина!
За то, что спать люблю в твоём портфеле —
Там снятся мне особенные сны.
За то, что я рожу уже в апреле.
Готовь коробку с пледом шерстяным!
-Что, — говорю, — идея мне не очень..!
Она в ответ: — Ложись, уже пора!
И белый ус мурлыкал против ночи,
И ни на чём держался до утра.
***
Ворона каркнула на звёздное стекло
И сыр луны свалился на дорогу.
В такую ночь да на «страничку» к Богу
Зайти, а там — белым-белым-бело,
Как было до зверей, до рыб, до шторма,
До осени, до вёсен, зим и лет,
Где мы ещё без тела и без формы —
Ни государств, ни наций, только цвет.
Ни скрипки Божьей, ни воды, ни хлеба.
Но есть уже покой и тишина,
Но соткана уже изнанка неба,
И времени — другая сторона.
Белым-бело, как прежде не бывало;
Ни смыслов, ни дороги, ни креста.
Как будто можно всё начать сначала
И Бог коснётся чистого листа.
***
Город Рыбинск — пчелиные соты,
Где был другом безлюдный перрон,
Где теснила гитарным аккордом
Юность хриплые крики ворон.
Я пройду по аллеям щербатым,
Загляну на булыжный проспект.
Будет ветер дворнягой лохматой
О штанину тереться в тоске.
Будет шторм на искусственном море
И на миг из разверзнутых вод
Церковь явится — колокол в горле
Покачнется и голос прольет.
Город чаек — последний мой мистик,
Где б меня не носило порой,
Но я в листьях осенних, как в письмах,
Узнавал почерк ломаный твой.
Я читал тебя в лапах чужбины.
Слышал колокол даже во сне.
Как гудел он из черной пучины
В горле церкви, стоящей на дне.
Ты писал мне взахлеб, как подросток,
Я люблю твой неведомый гул.
Но когда выхожу на подмостки
О тебе рассказать не могу.
Град мостов, берегов и причалов,
Где в заборах стоит тишина.
Пусть, свой колокол тяжко качая,
Гонит волны незримый звонарь
***
Вечный увалень, вечный чайник.
Всё проходит и это пройдёт.
Белый ангел размером с чайку
Свесил ноги в волну и зовёт.
Помнишь годы, где звон латунный.
Млечный путь начинался от крыш.
Пуст карман был, как месяц юный
— Хлебом ангела не угостишь.
Мчалось время в зелёных гетрах.
Даль манила пустым рукавом.
Ты когда-то был тенью ветра,
Солью ветра, подкладкой его.
Вот и вышел — а море до неба.
Вот и вышел — и сразу пропал.
Крошишь белому ангелу хлеба.
Знал ли ты, что настолько он мал.