Член Союза журналистов России, Союза российских писателей, творческого Союза художников России и Международной федерации художников. Родился в 1962 году в Сафоново Смоленской области – писатель, поэт, журналист, автор-исполнитель песен, художник,. Окончил художественно-графический факультет Смоленского государственного университета. Лауреат премии Союза журналистов России за серию материалов о Великой Отечественной войне. Автор книг: «Монологи межсезонья» (1993 г.), «Лабиринт «М» (1996 г.), «Когда умирает снег» (1997 г.), «Двенадцать писем к Еве» (2000 г.), «Утренний свет» (2002 г.), «Путешествие» (2003 г.), «Праздничная женщина» (2007 г.), «Дюжина» (2009 г.), «Накануне Рождества» (2011г.), «Путешествие с пером и кистью» (альбом живописи, графики, иллюстраций) – 2012 г., «Срезы времени» (2014 г.), «Пятак» (2016 г.), «Трясогузка на перилах» (2019 г.), «Часы без стрелок» (2020 г.), «Правдивые записки путешествующего барда» (2023 г.), «Облачный переход» (2024 г.). Ведущий творческих мастерских и член жюри Грушинского фестиваля и Международного Грушинского Интернет-конкурса.
Живёт в Раменское Московской области.
Содержание
«В подмышке Бога» «Полуостров»
Рассказы
В ПОДМЫШКЕ БОГА
Снег идёт третьи сутки. Не переставая. Не останавливаясь. Ни на минуту. Ни на миг. Хлопья прилетают то небольшие, словно «кукурузные» из пачки, то по мановению чьей-то палочки на небесах, начинают опускаться медленно. Фланировать. Вальсировать. Дразнить. Но это скорее – громадные «помпончики» с детских шапочек. Скорость падения постоянно меняется. И размеры не стремятся к какому-то стандарту. Иногда снежинки уменьшаются до крупинок соли или сахарного песка. Становится немного не по себе. Кажется: метель сыплет прямо из «Повестей Белкина». Далекий-далекий стылый звон колокольчика напоминает о Валдае. Звук сначала едва слышен. Еле угадывается. Но по мере приближения ездока переливы становятся явственней. Отчетливей. За окном вырисовывается кибитка. В ней, прикрытый старым тулупом, который хранит обрывки табачного дыма, французской воды, «смирновской» водки, конского пота, ещё чего-то невнятного, подрагивает комочек продрогшего пассажира. Взмокший кучер давно не поёт. Не до песен. Сипло понукает запряженную пару. Взопревшие лошади едва переставляют ноги. Храпят. Только что они миновали чёрный силуэт церковки с чуть приметным огоньком в подслеповатом окне. В какой-то миг показалось, что ветер гаснет. Вспыхнула надежда – круговерть вот-вот должна прекратиться. Ещё мгновение, наступит предновогоднее торжество: на белой поверхности заиграют своими гранями бриллианты своим неисчислимым количеством карат. Красные гроздья снегирей невесть откуда взовьются над ними. Своё появление зычным, сипловатым воплем, и характерным, тяжёлым всплеском крыльев обозначит ворона. Сядет деловито на припорошенную ветку. Оглядится. В клюве что-то сверкнёт. Явно – стащила блескучку у… Разве важно, у кого она стащила и что? Главное — умыкнула. Характер, что поделаешь?
Но тут же позёмка налетает с новой силой. Смахивает картинку за окном. Ту самую картинку, которую только что придумал. Вокруг дома шарахаются, взвиваются клочья то ли соли, то ли хлопьев, то ли звёзд, сорванных ветром с неба.
Снег идёт третьи сутки. Третьи сутки мы не выходим из дому. Бессмысленно. Только наладишь лопату, чтобы почистить дорожку, только несколько раз подденешь снежок… Меньше чем через секунду всё окажется в первозданном состоянии. Словно и не брал ты лопаты. И не пытался проделать проход в этом белом мире. Потом мы пытались сделать это вдвоём. Как говорил мой папаня: «Миром и батьку бить сподручнее». Конечно, бить его никто из нашего семейства не собирался, обид на его колкости и, порой, жесткость, не копил, но поговорка влезла в подкорку, там и осталась. В общем, мы с Аннушкой поковырялись в пурге и решили не заморачиваться. Переждать. Сберечь силы на предстоящий снегоочистительный марафон. Потом. Позже. Тем более: еда в доме припасена. Воды в достатке. Что могут пожелать двое, он и она, прожив полтора десятка лет вместе, когда неожиданно наступит «карантин»? Пусть не всамделишный. Условный. Назовём его «Снежный». Но вместе с тем получается — самый настоящий. Правда, без масок, без визитов докторов, без плывущих мимо караванов изгоев с колокольчиками, без похоронных процессий. Не средневековье, однако… Сейчас именно то время, когда из дому хозяин не просто собаку не выгонит, сам не выйдет! Чем займутся двое, которые не успели наскучить друг другу? Оказалось: начнут делать открытия! Первое — тишина! Вокруг! Её хочется слушать. Ей хочется наслаждаться. В ней хочется плыть, словно в голубой воде. Второе — нежелание включать «окно в мир», которое называется телевизором. Дальше — больше.
Мы поняли, что невероятно соскучились. Друг по другу. Я всё время куда-то мотаюсь в самолётах, поездах, всевозможных видах транспорта. Аня находится в постоянном ожидании моего возвращения, мечется между домом, великовозрастными детьми и работами.
Наши редкие свидания. Крохотные, с иголочное ушко, совместные путешествия. Они могли длиться порой и неделю, и две, но в результате превращались в масенькое воспоминание. Оно начинало обрастать коркой дней. Теряться в пространстве. Затираться временем. Большой яркий шар скукоживался в выборочные подборки фотографий и улыбки, сопровождающие эти снимки во время редких перелистывании альбомов. А в этот раз, по-моему, сам Господь послал нам завируху. Может быть, для того, чтобы мы осознали, что жизнь течёт с ускорением? Не успел проснуться, понять: сегодня понедельник, а в голове ещё зыбко колышется вчерашний вторник. Неделя минула за ночь!
— Так не бывает! — сам себе кричишь и сам же отвечаешь:
— Старик, так и есть…
И понимаешь: сделать ничего не успеваешь. Летишь, оголтело, вперёд. Во весь опор. Рысью. Галопом. Иноходью. Потом снова рысью. И не задаёшь себе вопроса: «Зачем»? Вот ведь… дилемма. А тут — снег. Третьи сутки.
Мы, наконец-то, «разожгли» камин в гостиной. Пусть не всмаделишний. (Примета времени: штепсель – в розетку, и… решается масса проблем). Спрятанный за двумя дверцами, «облицованный» стеклом. Видимо, пришло время высвободить виртуальный огонь из плена. Хотя во мне так и бродит идея: вместо него однажды соорудить правильный. Самый, что ни есть! С полешками. С запашком дымка. С потрескиванием и пощелкиванием соловья-огонька…
Чуть раньше – поставили на плиту чайник. Заварили дивный микс зелёного с чёрным. Призвали воспоминания. От них стало теплее. Даже камин, показалось, отодвинулся на дальний план. В сумрак вечера. Но для романтического антуража даже полувиртуальный очаг в отдалении от главного «места действия», как нельзя — кстати. Так же, как в старых сказках или балладах о девах, рыцарях Круглого стола или Зелёного Бантика, Мерлине или Пристлевской Мелисенте со шпагой в руке.
…Кресла довольно скоро стали мешать. Пить чай и держаться за руки неудобно. Мы отставляем чашки на низком столике подле кресел, переходим на ярус ниже — на лохматый ковёр, его подарил кто-то из друзей. На нём сидеть оказалось куда приятнее, нежели в каких-то эргономичных приспособлениях для сидения. Да и теплее. И вытянуться вполне комфортно.
Вселенная сузилась до уголка нашей планеты на ворсе. Она достаточно освящена языками пламени. Пусть искусственного. Но — огонька. Я встаю и гашу верхний свет. Возвращаюсь на уютную планету — в руки Ани… Аннушки… Тепло легких, словно пёрышки крыльев рыжей птицы обнимает моё сердце.
За окном не перестает снег. В призрачной лодке по улочкам города плывет тишина. Звёзды прячутся в подмышке Бога. В моей подмышке дремлет Аннушка. Потрескивают полешки в электрическом камине. Нам не нужно никуда спешить. Мы вдыхаем друг друга, пьем терпкое вино НАШЕГО времени, которого нам всегда не хватает.
ПОЛУОСТРОВ
(глава из романа «Трясогузка на перилах», издательство «Богородский печатник», Москва, 2019 г.;
второе издание: изд-во «Маджента» (Смоленск, 2024 г.)
Старшему Василёву удалось на сей раз не просто отправить своих на отдых, а добыть путевку в детский санаторий. Крым с его сухими субтропиками он любил гораздо больше, нежели Кавказское побережье! В первый раз Лев Александрович привез сюда сына в самом начале тридцатых. Два года прошло с той поры, когда не стало великолепного, свободолюбивого Максимилиана. Его дом считался территорией независимости и культуры. В нем не отличали ни красных, ни зеленых, ни золотопогонных. Для хозяина все были одинаково привечаемы и относились к Homo Sapiens. Многие запомнили его фразу: «Политика есть дело грязное: ей надо людей практических, не брезгающих кровью, торговлей трупами и скупкой нечистот. Но избиратели доселе верят в возможность из трех сотен негодяев построить честное правительство в стране»… Теперь дом осиротел. Но в нём на долгие годы остался дух чести, совести и свободы. Сколько бы лет ни прошло, путешествующим кажется — хозяин вышел в лавку или к соседу за спичками и вот-вот вернется.
Столетьями нежно перекатывают мелкую гальку прозрачные волны. Шепот воды убаюкивает отдыхающих на пляжах. Карадаг своим профилем, что выходит в море, стал походить на профиль Поэта, который сквозь призму времени взирает на мир и улыбается мудро, задумчиво, светло.
Мужчина и мальчик — стройные, облаченные в гимнастерки, словно всю жизнь провели в строю, вышагивали по пыльной грунтовке. Они топали из рыбацкой деревушки в сторону мифического, как им казалось, Коктебеля. Старший сказал, что необходимо побывать в том месте, где гора приняла облик человека, который прожил у ее подножия много лет. О Волошине ходили легенды при жизни. Когда же Максимилиан Александрович стал частью вечности, к стенам его дома, если есть возможность, необходимо прикоснуться не только руками, но непременно — душой.
Отец с сыном вошли в деревушку, двинулись мимо приземистых домиков с четырехскатными крышами в сторону моря. Потом свернули направо, к горе. Солнце начало скатываться за каменные зубцы. Чумазый подросток в драных штанах и залатанной на локтях косоворотке катил палочкой железный обод вниз по улочке.
— Мальчик, здравствуй! — остановил парнишку старший военный.
— Здравствуй, дядька! Экий ты военный! Настоящий, поди?
— Самый-самый, — ответил дядька.
— А я тут играю. Сам. Все уже по домам разбежались. Есть хотят. Братишка мой малой спит. Мамка разрешила маленько колесо погонять. А вот тебя я чего-то не видал раньше. И пацана твоего. Вы не нашинские?
— Ты прав, не вашинские, — подхватил Лев Александрович. — Скажи, где живет тетя Гуля?
— Гуля-то? А-а-а вона та хата, беленая на самом краю. А чего это вам она понадобилась? Небось, поночевать негде?
— Ну да, так пить хочется, что поночевать негде.
— У ней можно. Она добрая. Даже меня, бывает, краюхой угощает. Да когда и сольцей присыплет. Во получается, — поднял большой палец кверху, — вкуснотень! В общем, тама, в конце улицы не ошибешься. По левую руку. Дядь, если вы надолго, сходите на берег, камешки цветные насобирайте. Они красиве-е-еные! И только у нас водятся. Во, глянь, — достал из кармана гладкий голышок красноватого цвета. Повертел в руке. Сунул удивленному Боре в ладонь. Подтянут штаны и серьезно завершил:
— Ладно. Побегу, некогда мне с вами, — приставил палочку к колесу и покатил галопом вниз.
Ночлег сморщенная, словно подсушенный перечный стручок, тонкая, гибкая татарка Гуля Василёвым дала. О её возрасте можно было даже не задумываться, казалась женщина олицетворением вечности в этом небольшом селении на берегу. От всех приходящих она требовала, чтобы её называли именно Гулей, ибо Гульнара звучало для её уха слишком официально и возрастно. Стены её дома походили на хозяйку — такие же неожиданно большеглазые, изрезанные бороздами ветров, промытые дождями, высушенные палящим солнцем. И только волосы женщины блестели на солнце, будто пропитанные маслом. Ни сединки в этой густой копне!
После довольно сытного ужина, он состоял из тарелки наваристого куриного бульона, скромного куска ноздреватого хлеба, всевозможной зелени и козьего сыра, Борис слегка осоловел. Он устал целый день топать под палящим майским солнцем.
А ведь ещё ранним утром они были в небольшом рыбачьем поселке на берегу, где ветерок нет-нет да прошивал пространство избушек на высоком берегу веселым сквозняком. Тарас Сергеевич, местный рыбак, угощал их вкуснейшей барабулькой и кефалью. На прощание лысый рыбак в седой бороде проронил:
— К вечеру, если споро пойдете, доберетесь в Киммерийскую столицу — Коктебель. До дождя, думаю, успеть должны. Если не боитесь замокнуть, можете остаться.
— С чего вы взяли, что будет дождь? — спросил Лев Александрович. В небе высоченные перистые облака выкручивали нежные акварели.
— Вот с этих облаков и взял, — улыбнулся рыбак. — Когда доберетесь, спросите дом Гули, он стоит ближе всех к Карадагу. Передайте привет от Тараса из Рыбачьего. Она вас приютит… Домов там не густо, зато санатории уже выстроены.
Борис клевал носом под ровный, приглушенный разговор взрослых и то и дело мигающие свечи. Голоса убаюкивали, едва уловимый шепот волн прилетал из-за стен в распахнутое окно. Мир дышал ровно, словно Бог проводил тонкую линию отточенным карандашом по линеечке, и звук получался спокойный.
Дождевые капли скользнули по крыше, по белым, пятипалым, широким лепесткам цветущей айвы, по блестящим листьям розовых кустов, по скукоженным гроздьям отцветающей сирени, впился во дворе в рубахи, косынки и юбки на веревке, что натянута меж двух мёртвых стволов персиковых деревьев. Капли опустились с высоты нежно и неторопливо. Правда, минут через десять их напор усилился. Дробь участилась. Она превратилась в продолговатые тире, которые вытянулись в протяжные струи. Они принялись выплясывать джигу на крышах домов, сараюшек, коровников, овинов, превращать дорожную пыль в густую смесь из песка, камешков и глины.
Веки мальчишки склеились окончательно. Он прилип к лежанке, прикрытой старой, наполовину вытертой овечьей шкурой. Сквозь сон, словно из далекого далека до него доплыл отцовский вопрос к Гуле:
— Муж-то где?
— Был да сплыл… — Борис уже не мог слышать. Его качнула лодочка того самого Гриши — сына Тараса Сергеевича, с которым он удил в тихой бухте барабульку и бычков — то ли вчера, то ли — третьего дня, то ли — в прошлом году, то ли — во сне… Гриша выгреб от берега стоя. Тёплый ветерок раздул синие сатиновые трусы парусом. Смуглые тонкие плечи казались чёрными на фоне линялой, некогда голубой, окончательно выгоревшей майки. Борис сел на банку и почти задохнулся от восторга. Звёзды качнулись под просмоленным днищем их лодочки. Над поверхностью моря (или — неба?) встал крепкий, загорелый былинный дядька в бороде, курчавых волосах, облаченный в льняную тогу. Он улыбнулся глазами цвета неба в солнечный день над Демерджи. И вдруг Борис понял, что спускается вместе с отцом сверху в ту самую долину приведений, где каменные столбы — тела воинов, оживают, начинают передвигаться по-над землей. Они выстраиваются в походный порядок, чтобы за ночь успеть дозором обойти полуостров. Привидения охраняют покой жителей этого маленького клочка суши с виноградниками, садами, отарами овец, лошадиными табунами, стадами коров возле крохотных домиков. Призраки, словно Оле Лукойе, дарят добрые сны светлым людям, отнимают их у нерадивых. Они слегка подталкивают под локоть хозяев, которые забыли задуть свечу, чтобы не случилось пожара. Умело покачивают колыбельки детишек. Кипятят на кострах воду в котелках, чтобы утром, когда она остынет, выплеснуть на землю, ведь именно к утру этот чай превратится в росу.
Лев Александрович влюбил своего мальчика в эти благословенные места. Именно поэтому за время отдыха Бори с мамой в санатории, он, едва стоявший на ногах после болезни заморыш, не просто набрался сил, но укрепил здоровье, и уезжать не очень-то хотел в свои дождливые смоленские края. Неожиданно для самого себя, стоя на перроне приземистой туши Симферопольского вокзала с его мощными колоннами и большими полукруглыми окнами, когда объявили посадку в их поезд, Борис почувствовал влагу на щеках. Она оказалась солёной, словно вода в самом чёрном на свете море. Она текла не из глаз! Слезы текли из самого глубокого, потаённого уголка сердца.
Гуля умело перевела разговор из русла личностного в обсуждение миропорядка и новостей окрестностей. Она поведала, что несколько чудаков недавно приехали на гору Клементьева, поставили там сараюшку, назвали её мастерской, и в ней пытаются строить что-то из ряда вон. Знающие говорят, какой-то ераплан, что полетит ровно птица. Причем, он совершенно не имеет никаких пропеллеров или моторов. Эти чудики даже ночами не спят — «летучие мыши» переводят драгоценный керосин литрами! Нет чтобы поделиться с местными! Гуля как-то ходила посмотреть на умалишённых — любопытство одолело.
— Уж лучше один раз самой, хоть одним глазком, чем сказки слушать, — прошептала с оглядкой на Бориса.
— Ну-у, это-то конечно, — подтвердил старший Василёв. — Понаслышке это, что банку, в которой мед, снаружи лизать. И чего увидела? — Лев Александрович, надо заметить, неосознанно мимикрировал в местный речевой колорит. Он знал за собой эту особенность, и понимал, что порой именно она помогает наладить разговор. Гуля же, когда чувствовала своего человека, почти сразу переходила на свойское обращение. Все соседи у неё значились Зинурчиками, Тарасиками, Лялечками и Милочками. И теперь нутром почуяла в офицере своего человека, не смогла сдержать себя:
— Лёвушка, знаешь, они там просто ненормальные! Видела я эту хлобутень, которую строят! Длинная решетка. Круглая, ровно колбаса. Холстиной обшивают. Эх, сколько можно было бы рубашек пошить! А они на дурь переводят. Да ещё красят какой-то гадостью. Материю портют. И к этой вот колбасе пришпандорены, как они сами называют, крылья. Чистые лестницы, не иначе! И куда они карабкаться по ним будут? В колбасу эту залезать, что ли?!
Василёв засмеялся с хрипотцой, которая выдала заядлого курильщика. Он тут же достал из кармана галифе портсигар и спички. Закурил. Гуля сглотнула слюну. Завистливо посмотрела. Не сдержалась, попросила папироску. Они принялись дымить. Между затяжками Лев Александрович пытался растолковать, что за ераплан делают на горе.
— Ты абсолютно права! В эту колбасу заберется авиатор. Правда, крылья тоже обошьют тканью. Потом все это сооружение прицепят к автомобилю. Когда машина разгонится, веревку отцепят и ераплан полетит по воздуху аки птица. Только крыльями махать не будет. Видела, как орлы парят в высоте? Вот так и полетит эта штуковина. Где — кругами, а где — по прямой…
Уяснила хозяйка домика, что уютно притулился у подножия Карадага, главное — название машины. Это слово навсегда вошло в ее память. Оно звучало протяжно и красиво — пла-а-ан-е-ер…
Утром Гуля с удовольствием выкурила папиросочку, которой ввечеру угостил Левушка. Заварила ароматные травы в небольшом глиняном чайничке. Принялась радостно потчевать Борю свежим чак-чаком. Она гладила мальчонку по волнистым вихрам, пришепетывала:
— Всех надо привечать, Боренька. Все мы люди. Человеки, как говорится. Злые могут стать добрей, если в них хоть капельку своего света добавить. Не все, конечно. Но ведь — могут. А добрые… Они уже хорошие, чего там, не испортятся, — она грустно улыбнулась. Помолчала. Продолжила:
— Вот мне не дал Бог своих деток. Я сильно мучилась. О-ох, как сильно! Особенно по молодости. Теперь уж понимаю, не дал, значит, так надо, так в книгах Его записано небесных. Мне любовь свою надобно ближним и дальним отдавать. В этом мой крест, мое назначение на земле. Любить — не только чувства. Это и наука и труд каждодневный. Их никто не отменял! И ты люби, люби, Боренька, людей, иначе очень трудно будет! Так и Максимилианушка наш блаженный учил…
Пройдет несколько лет. Гуля не сможет уехать из городка, когда в него придут немцы. Она к тому времени разменяет седьмой десяток. Господь нажмет кнопку выключателя возраста. Гуля заметно сдаст. Реже будет выходить из дому, даже летом начнет кутать ноги в теплые чуни, но не перестанет помогать всему миру выживать. Но найдется гнилая душонка, «продаст» старуху не за понюшку табака, а за несколько дойчмарок. Её расстреляют вместе с двумя ранеными красноармейцами, которых она прятала, подкармливала, чем Бог послал, в прохладе погребка, да врачевала травами и отварами.
Только это, как говорится, совсем другая история. О ней Борис уже не узнает. А вот в сердце так и останется навсегда, до самых последних дней образ сморщенной, словно сушеный стручок перца, доброй, приветливой старой татарки, которая коротким монологом своим преподала урок вселенской любви…